Книга Второй шанс для Лекаря. Том 4, страница 38 – Виктор Молотов, Алексей Аржанов

— И что скажете?

— Скажу, что прикус канала над шариком есть решение хорошее и хитрое. — Он произнёс это медленно, взвешивая каждое слово, как взвешивают товар. — Я бы до него не дошёл, честно вам говорю. Я бы городил что-нибудь другое и потратил бы на это целый год. — Он помедлил. — Хорошая вещь, Михайло Алексеевич. Мастеру от мастера, дороже не хвалят.

От этого человека такие слова стоили годового жалованья. Я с благодарностью кивнул, и мы сговорились о цене за шины. А уже в дверях он окликнул меня.

— Просьба у меня есть к вам. К моему сопернику. Достаньте мне стали пружинной, тонкой, аглицкой. Полосу в палец шириной, а лучше две. У вас в порту знакомство, я знаю, а мне не продадут.

— Достану. А на что вам пружинная сталь?

— Увидите. — В бороде его шевельнулась усмешка. — Скоро увидите, и у меня для вас кое-что будет. Больше не спрашивайте, соперникам вперёд не сказывают.

Всю обратную дорогу я перебирал в уме, что механик может строить на тонкой пружине. И на третьей версте перебор мой упёрся в то, от чего внутри у меня неприятно похолодело.

В лекарском деле пружина испокон служит одному.

Пружинная машинка с ножичками зовётся скарификатором, и назначение у неё единственное. Пускать кровь быстро и много.

Ежели мой добрый соперник надумал облегчить этому веку кровопускание, нас с ним ждала первая настоящая война.

Я запретил себе гадать дальше. Скоро увижу. Он мне помог, и я помогу ему достать эти материалы.

А дальше разберёмся.

* * *

На тринадцатый день утром меня встретили у пристройки бегом.

Бежал Скопин-старший, и по тому, что бежал он молча, я приготовился к худшему. А старик подбежал, схватил меня за рукав и не смог выговорить ни слова. Только тянул за собой.

За рогожей я увидел Ефима. Он сидел, привалившись к стене, худой до прозрачности, с обритой головой в отросшей щетине. Глаза у него были ясные.

— Михайло Алексеич, — голос шёл слабый, тише свечи, — а поесть у вас тут дают? Я бы, кажется, лошадь съел. С подковами.

Я взял его запястье. Пульс был ровный, наполненный — семьдесят восемь ударов. Жар по градуснику стоял тридцать семь и две, и столбик этот я разглядывал дольше, чем требовалось.

Перелом наступил!

Хворь пошла с горы.

— Лошадь погодит, — объявил я на всю пристройку. — Бульон, жидкий, тёплый, по чашке. Нутро у тебя после такой хвори слабое, кормить станем помалу и часто. Через неделю дорастёшь до каши.

— Так точно. Помалу и часто. — Ефим слабо улыбнулся и повёл глазами на отца. — Батюшка, вы бы сели. На вас лица нет.

Старик сел на чурбак, достал платок, шумно высморкался и спрятал лицо в ладони. Плечи его ходили. Я отвернулся и дал ему эту минуту.

Тетрадь я принёс в тот же час, из-под замка. Ефим взял её обеими руками, погладил переплёт и протянул отцу.

— Вот, батюшка. Тут все списки — и дорожные, и здешние. Поглядите, верно ли я цифирь вёл. Вы в этом получше моего понимаете.

— Погляжу. — Скопин-старший принял тетрадь. Полистал, поднёс к глазам, и голос его сел. — Верно ведено. Столбец к столбцу… Я тебя, Ефимка, лучше выучить не смог бы.

К обеду в пристройку явился Тимофей на костылях, торжественный, при чистой рубахе, и объявил мне, что готов отвечать урок. Ефим кивнул ему с подушки, строго, по-учительски. И Тимофей выдал всю азбуку от аза до ижицы, ни разу не сбившись, и на ижице пристройка захлопала — и захлопали даже те, кто хлопать мог одной рукой.