Книга Второй шанс для Лекаря. Том 4, страница 39 – Виктор Молотов, Алексей Аржанов

Смеялись у меня в пристройке впервые за две недели. Я стоял у рогожи, слушал этот смех и записывал его про себя в ведомость, в особый столбец, которого нет ни в одной отчётности.

Одно я всё же сказал Ефиму наедине, под конец.

— Впереди у тебя месяц слабости, не забывай. Ложку будешь ронять, ноги будут ватные. Но сил наберёшься. Теперь уж точно. Самое страшное позади.

— Месяц. — Он прикинул что-то в уме. — Выходит, к середине февраля я вам списки догоню. Запишите за мной должок, Михайло Алексеич.

Должок! Ну что тут скажешь? Сын процентщика. Весь в отца.

А вечером того же дня, после работы, я уже с чистой совестью поднимался по лестнице дома на Миллионной со свёртком под мышкой. Наставление к градуснику с переводной таблицей, памятка о ногах при мочеизнурении и чистовик больничных правил. Полторацкий принял свёрток, и повёл меня в залу, где уже стоял ровный разговорный гул.

— А я вас нынче кое с кем сведу, — пообещал он по дороге. — Преполезный человек по нашей с вами части. Переводит с трёх языков, правит корректуру так, что наборщики плачут от счастья!

Человека этого я разглядел ещё от дверей. Он стоял у камина, окружённый слушателями, и рассказывал. Лет сорока, сухощавый, одетый скромно и точно, с живым подвижным лицом. Говорил он по-русски чисто, французский акцент мелькал едва заметно. И говорил так хорошо, что у камина было не протолкнуться. Все его слушали.

— Клавдий Петрович Ренар, — представил Полторацкий. — Из лионских страдальцев. Господин Салтыков, лекарь, о котором я вам сказывал.

— Наслышан! — Ренар просиял и пожал мне руку тепло, двумя своими. — Весь город о вас говорит, господин Салтыков. И заметьте, впервые на моей памяти город говорит о ком-то только хорошее.

Дамы у камина тут же потребовали продолжения рассказа, и я остался слушать. Рассказывал Ренар о Лионе, об осаде, о декрете, стёршем имя города, и о том, как сам он чудом ушёл от гильотины. В нужном месте он отвернул манжету и показал предплечье.

— Вот, сударыни. Памятка от революционного штыка. Ношу при себе, чтобы не забывать, чего стоит милосердие толпы!

У камина ахнули. Я поглядел на рубец через головы. Скорее как врач, а не как зритель.

Рубец был свежий. Розовый ещё, налитой, валиком над кожей. Такому рубцу года два, максимум три — это я знал так же твёрдо, как собственное имя. А штыки, о которых шла речь, отгремели тринадцать лет назад. Тринадцатилетний рубец лежал бы белой плоской ниткой.

Врёт. Но зачем?

Я перевёл глаза ниже, на его руки, которыми он так выразительно жестикулировал. На среднем пальце правой сидела твёрдая писарская мозоль, а у ногтя, в самой кромке, чернела въевшаяся намертво чернильная тень. Годы и годы за бумагой, каждый день, помногу.

Человек, чудом ушедший от гильотины, писал эти годы не переставая.

Вслух я не сказал ничего. Похвалил рассказ, выпил чаю, сговорился с Полторацким о сроках набора.

И тут вдруг неожиданно у меня в голове сошлось всё разом.

Вспомнились мне слова другого француза.

«Молодой был, речистый. Вёл в комиссии бумаги и подписи. После перекрасился в жертву. Ныне в Петербурге, в чести и в домах».

Слова Готье я помнил наизусть до последнего. И примета сходилась с приметой. Неужто тот самый… Тот, кто людей на казнь отправлял?

У самого подъезда, прощаясь, Ренар придержал мою руку в своих и спросил, любезнейше: