Книга Второй шанс для Лекаря. Том 4, страница 4 – Виктор Молотов, Алексей Аржанов

Пережить завтрашний обоз мало. Пережить его надобно так, чтобы к вечеру на столе осталась бумага. С числом принятых, с числом спасённых, с порядком, по которому это сделано. Бумага, которую не стыдно положить перед человеком, который верит числам.

И последнее, что я отметил себе, уже задувая свечу. Ефим Скопин определён при госпитальной части. А госпитальные части ходят при обозах.

Значит, вероятно, и с этим человеком я ещё пересекусь.

Что ж, всё, пора отдыхать. Завтра мне предстоит, возможно, самый сложный день за всё время моего пребывания в этом веке.

И облажаться я не имею права.

* * *

Совет я собрал в шестом часу утра, до света, в кабинете Мейера, и народу набилось, как на консилиум.

Мейер за столом, Робек у окна, Штосс с тетрадью, Никитин у двери, Фрол в дверях, и Фома Игнатьевич бочком, со своей сметой под мышкой, всем видом показывая, что зашёл на минуту.

— Господа, времени у нас до полудня, потому говорю коротко, а спорить будем на ходу. — Я развернул на столе лист, чертёный ночью. — Первое и главное. Мест у нас нет, и коек мы до полудня не сыщем. Стало быть, считать будем не койки. Считать будем, сколько ляжет. Полы в палатах, ежели сдвинуть койки, берут по три человека меж рядами. Коридор берёт дюжину вдоль стены. Баня, ежели вынести шайки, берёт восемь. Пристройка, где солома, берёт двадцать, ежели её нынче протопить. Итого сверх коек полсотни мест, и это не предел.

— На полу, на соломе… — Фома Игнатьевич страдальчески завёл глаза. — Как есть постоялый двор, а не богоугодное заведение.

— Постоялый двор, Фома Игнатьевич, это когда вповалку и вперемешку. А у нас будет порядок, и вот какой, слушайте все, потому что второго раза не будет. — Я провёл на чертеже жирную черту. — Раненые и горячечные не смешиваются. Никогда, ни на час, ни под каким видом. Раненым — палаты и коридор по правую руку. Горячечным и всякому, кто в жару, — пристройка, отдельно, на отшибе. Двери разные. Служители разные, и меж половинами не ходить. Тряпки, вёдра, посуда — у каждой половины свои, и не путать под страхом расчёта. Кипяток — два котла, каждому свой.

Стало тихо. Первым, как я и ждал, заговорил Мейер.

— Голубчик, я стар и спорить люблю по существу. Раненых от горячечных отделять — мысль понятная, горячка в ране никому не надобна. Но чтобы служителям не ходить, чтобы вёдра не путать… К чему такая строгость?

Вот он, вопрос на рубль. Ответить «потому что зараза ездит на руках и тряпках» я не мог, до этой науки миру оставалось полвека. Я ответил, как отвечал в этом веке всегда, через то, что они видели сами.

— К тому, Карл Фёдорович, что вы сами видали, как горячка ходит по дому. В семье один слёг, за ним второй, потом вся людская. Ходит она не по воздуху через улицу, а из рук в руки, с бельём, с посудой, с тем, кто ухаживает. Оттого дом, где строго, теряет одного, а дом, где всё вперемешку, хоронит троих. Больница наша нынче и есть такой дом, только в сто душ. Хотите проверить мою строгость числом — вот Штосс, пусть считает обе половины порознь. К Крещению сравним, где мрут, а где нет.

— Посчитаю, — сказал Штосс с удовольствием. Слово «сравним» действовало на него, как труба на полкового коня.

— Тогда дальше разберёмся по людям, кто чем будет заниматься. Сразу скажу. Понимаю, что командовать вами не имею права. Особенно Карлом Фёдоровичем и Михаилом Михайловичем. Но вы хотя бы выслушайте меня.