Книга Второй шанс для Лекаря. Том 4, страница 44 – Виктор Молотов, Алексей Аржанов

— А ежели нет?

— А ежели нет, обе бумаги завтра лягут рядом. Моя у Робека и во врачебной управе, ваша у меня в столе. И разбирать их станут вместе, — я поглядел ему в глаза. — Я вам в коридоре обещал прогноз, Николай Андреевич. Вот он и сбылся. Вы сделали свою лучшую пакость и своей же рукой напомнили мне о моём обещании.

В перевязочной стояла тишина. За стеной, в палате, кто-то мерно стонал, и стон этот казался мне сейчас единственным звуком на всю больницу.

— Здоровье моё… и вправду расстроено, — выговорил Званцев. Медленно, пробуя каждое слово, как пробуют лёд. — Служба в заразном месте… не всякому по силам.

— Вот и напишите так. Уж писать вы, благо, умеете. Тут сомнений нет.

Он пошёл к двери. У порога остановился, не оборачиваясь.

— Вы ведь даже не спросите, за что я вас так. С самого начала…

— Не спрошу. — Я убрал лист за пазуху. — Мне ваши причины без интереса, Николай Андреевич. Мне интересны были только полторы сотни солдат, которых ваша бумага могла бы прикончить. А ваши мотивы… Оставьте при себе.

Я и так давно догадался, в чём дело. Обыкновенная зависть. Нежелание видеть рядом человека, который с молодых лет достигает больше, чем Званцев за всю свою жизнь.

Дверь затворилась. Прошение легло на стол Робека в тот же вечер, и Робек подписал его, не задав ни единого вопроса, из чего я заключил, что он сам этого момента ждал очень давно.

А назавтра я сидел у Мейера.

— Некоторое время назад, — проговорил он наконец, — меня обвинили в неполноте скорбных листов. По доносу. Я тогда две недели не спал, всё перебирал, кто. — Он снял очки. — И вы тогда лишь намекнули, но я долгое время не мог в это поверить. Это ведь он и был, голубчик?

— Он, Карл Фёдорович.

— И вы это знали ещё осенью, когда он на вас писал.

— Догадывался. Слог у него один.

Мейер протёр очки, надел, и руки его чуть подрагивали.

— Стар я стал для этих ваших войн, — сказал он. — Одно скажу. За всё время нашей с ним работы я о нём ни одного злого слова не промолвил. И жалею об этом первый раз в жизни.

Теперь отомщены все. И я, и Мейер. И, признаться, от бумажных войн я уже и сам устал. Пора отвлечься на другие дела.

И таковые у меня имелись.

Как раз в этот день кубы мои сдвинулись с мёртвой точки. Двое посланных воротились порознь, и рассказы их сошлись в главном. Кубов на разорённой винокурне три. Два побиты дурно, в лом, а третий цел по тулову, только горловина мята и лужение съедено.

Казённый пристав за весь лом и за третий куб разом просит смешные деньги, потому что покупщика не было с осени. Торг назначили на следующей неделе.

Я решил, что поеду туда сам. Но возьму лудильщика с Охты, потому что медь надобно щупать руками, а мои руки в меди понимают меньше, чем его.

В этот же день, после всех бумажных сражений и разговоров о меди, мне довелось заняться и своими прямыми рабочими обязанностями. Которые, после всего прошедшего, казались мне уже отдыхом.

В четверг с чёрного хода бутурлинский слуга Гришка привёл ко мне мужика, которого я не сразу вспомнил. Плотный, степенный, лет сорока пяти, и правую руку он нёс перед собой, поддерживая левой.

— Барин, это Пахом, столяр, — отрекомендовал Гришка. — Тот, что у нас осенью зимние рамы ладил. Помните, с меркой ходил? Я ему про вас сказывал, вот он и осмелился.