Книга Второй шанс для Лекаря. Том 4, страница 46 – Виктор Молотов, Алексей Аржанов

— Сгодилась, Тихон, — я поглядел ему в глаза. — Так сгодилась, как ты и не выдумаешь. Спас ты меня своей бумагой, вот тебе весь сказ. Сначала навредил, а потом спас. Считай, что мы квиты.

Он не понял, но переспрашивать не посмел. А я не стал объяснять. Незачем ему знать, чью голову снесла его исповедь. Спокойнее спать будет.

Одноногого Тимофея я в тот же день определил к делу. Гвардеец отчитал мне азбуку, вывел на пробу строку, кривую, но твёрдую, и сел за конторку при Штоссе, переписывать бирочные ведомости набело. Штосс изучил его почерк, хмыкнул и выдал ему собственную линейку. У Штосса это было всё равно что орден вручить.

К вечеру в палатах настал час раздачи, и я знал наперёд, что рук нынче недостанет вдвойне. Двое служителей у меня лежали, Званцев отбыл навсегда, прочих лекарей тоже не хватит.

В итоге Штосс, ворча, сам взялся разносить микстуры по третьей палате.

Я стоял в дверях со списком и глядел, как он идёт вдоль коек. Как берёт склянку. Как наливает в ложку.

И как дрожит при этом его рука.

Мелкая дрожь, от неё микстура в ложке ходила волной и капала через край, и я эту дрожь узнал с порога. Штосс замер, переложил ложку в левую руку, и левая задрожала так же. Он стоял посреди палаты, спиной ко мне, и глядел на собственные руки. Больной на койке терпеливо ждал своей микстуры и ничего не понимал.

Зато я всё понимал. О своей травме Штосс мне рассказывал. Шесть лет он прятал эти руки в ведомостях, и ведомости его берегли. Нынче пришлось приступить к своей основной работе. И давалась она ему с трудом.

Я подошёл, забрал у него склянку и ложку, долил больному сам. Штосс не сопротивлялся. Он глядел в сторону, и на скулах его стояли желваки.

— Иван Георгиевич. — Я отдал список служителю и кивнул Штоссу на дверь. — На два слова.

В коридоре было полутемно и пусто. Он встал у окна, спиной к свету, и руки убрал за спину по всегдашней своей привычке, и я подумал, сколько лет он вырабатывал эту привычку и зачем.

— Ежели вы намерены меня жалеть, Салтыков, — начал он сухо, — то не трудитесь. Я…

— Я намерен вас лечить.

Он осёкся.

— Осенью, у Демута, я вам обещал. Помните? О руках ваших мы однажды поговорим. — Я поглядел на него снизу вверх, потому что был он выше меня на полголовы. — Я это откладывал полгода, Иван Георгиевич. Всё было недосуг, всё горело. Больше не откладываю. Час настал.

За окном скрипел снег под чьими-то полозьями. Штосс молчал, и я услышал, как руки его за спиной сжались до хруста.

— Их нельзя вылечить, — выговорил он наконец. — Я спрашивал. В Вене спрашивал, в Берлине писал. Что померло, то померло.

— В Вене и в Берлине, — я кивнул. — А у меня вы не спрашивали.

Он взглянул на меня.

И я увидел в них то, чего не видел у этого человека никогда: ни при доносе его, ни при разгроме у Демута, ни над ведомостями.

Надежду. Такую же, как у Пахома с деревянной рукой.

— Приходите ко мне завтра ввечеру после раздачи лекарств, — сказал я. — И принесите иглу с ниткой.

Штосс пришёл после вечерней раздачи, минута в минуту. В правой руке он держал свечу, а в левой катушку ниток с воткнутой иглой.

— Извольте, Салтыков. Ваши условия, — проговорил он.

— Сядьте к свету.

Он сел. Я взял его руки в свои и повёл осмотр, какого эти руки не видали, надо думать, ни в Вене, ни в Берлине. Гнул каждый палец, колол кончики иглой, тупым и острым концом вперемешку, водил по подушечкам ниткой, тканью, краем ногтя. Штосс глядел в стену и отвечал коротко, одним словом на всякий мой укол.