Книга Второй шанс для Лекаря. Том 4, страница 53 – Виктор Молотов, Алексей Аржанов

— Худа медь, — объявил он первому кубу. — Прогорела насквозь, звук пустой. На вес разве. А вот эта и того хуже. — Он пнул второй валенком. — Швы рваные, кромка сечёная. Лом сплошной.

Возле третьего он стоял дольше. Стучал в четырёх местах, слушал костяшку, и я глядел на эту руку не отрываясь, зная теперь, что слышит он костью.

— Полуда съедена вчистую, — вынес он наконец. — Горловина мята, перепаивать всю. Ох, работы тут… батюшки-светы! Лудить, паять, клепать. За труды дороже меди выйдет.

И всё это от первого слова до последнего было чистой правдой. Ни в едином слове старик не солгал, я сам оглядел кубы следом и подтвердил бы каждый его приговор под присягой. Правда, сказанная громко, вовремя и с верным лицом, работала лучше всякой лжи.

Приказчик в шубе поскучнел у меня на глазах. Он потоптался у третьего куба, спросил у пристава, много ли тут весу, услыхал слово «лом» ещё раз, уже из уст пристава, и отошёл к дверям.

Сторговались мы за все три разом, одним лотом, с довеском из медной мелочи, что валялась по амбару. Цену пристав уступил такую, что мне его стало почти жалко. Добро лежало у него с осени, покупщика не случилось ни одного, и по весне за всё это спросили бы с него же.

Лом меня, к слову, печалил меньше всего. Битая медь есть та же медь. Её порежут, расплющат и пустят на заплаты, на змеевик, на всякую обвязку. Евсей Миронович говорил мне то же самое по дороге.

Бумаги писали в приставовой каморке, при чадящей свечке. Покуда пристав скрипел пером, я решил поинтересоваться одним вопросом.

— А скажи-ка, любезный. Приказчик давешний, в крытой шубе. Чей таков? С чьего дому?

Уж больно странно он смотрел на медь. Почти с таким же интересом, как и мы. Потому я и задал этот вопрос.

Пристав ответил сухо:

— Не могу знать, ваше благородие. Ездиют тут всякие. Интересовались.

— Чем интересовались? Медью?

— Разным интересовались, — он присыпал лист песком, стряхнул и подал мне с поклоном. — Вот-с, извольте. Всё по форме.

Больше я из него не вынул ни слова. Нажимать я не стал, не тот человек и не то место.

Уже в санях, когда полозья заскрипели прочь от пустыря, я принялся думать. Перед отъездом я всё же поспрашивал рядом стоящих мужиков, а потому нарыл информации про этого незнакомца.

Приказчик не спросил про медь ни разу. Ни про вес, ни про цену, ни про то, почём лом на пуд. Он спрашивал, кто покупает. У пристава, у мужиков с безменом, у любопытных.

Медь ему была не нужна. Ему нужен был я.

— Мироныч, — сказал я. — А ведь по наши души приезжали нынче.

— Приметил. — Старик даже не повернулся. — Стучит человек не в ту стенку, слышно сразу. Ты, барин, ухо-то востро держи. Медь мы взяли, да, сдаётся мне, не одни мы про неё знали.

Кубы должны были выйти вслед за нами назавтра тремя подводами. А мы шли налегке, и я прикидывал, что к завтрашнему вечеру буду в Мариинской, послезавтра у Лемке, и через неделю у перекладываемой печи встанет первый куб.

Однако планы пошли меняться уже по дороге.

Ветер начался часа через два, как отъехали от ночлега, и начался он незаметно. Сначала чуть-чуть поддувало, потом поднялся выше.

А следом с Ладоги, из-за спины, потянуло ровной белой стеной, и ямщик наш заворочался на облучке, заоглядывался, и оглядки его мне нравились всё меньше.