Книга Второй шанс для Лекаря. Том 5, страница 103 – Виктор Молотов, Алексей Аржанов

— А в Павловск при свечах, без очков. Я сам когда-то поклялся, что при свечах можно. Клятвы я держу, — пояснил я.

Сергей помолчал, глядя в окно. Потом улыбнулся, и это была первая настоящая улыбка, какую я видел у него с той минуты, как он воротился с войны.

— Ты ведь тогда боялся за мой глаз сильнее, чем показывал, — сказал он. — Я видел.

— Боялся. Опасность была. Я её отвёл.

— Знаю. — Он кивнул. — Оттого и не спорю.

Я взял склянку с маслом и стал показывать ему, как разминать рубец. Пальцы мои шли по мягкой полоске от брови вниз, и Сергей сидел с закрытыми глазами, и, может быть, именно потому, что глаза были закрыты, он заговорил.

— Знаешь, Михайло, о чём я никому не говорю? Отцу не говорю, матери не говорю, Насте тем более.

— Скажи мне.

— Не про бой. Про бой все спрашивают, и о нём я рассказываю, это легко. Туман, картечь, конница, всё как в книжках о старых войнах. — Он усмехнулся с закрытыми глазами. — Про марш не спрашивает никто. А марш был хуже боя. Мы шли назад по чужой земле, и раненых везли на телегах, и на всякой ночёвке кого-нибудь оставляли. Не мёртвого. Живого. Кто до утра не доедет, того кладут у избы, и хозяину полтину, и дальше. Я Антона Ртищева на такой ночёвке не отдал. Мне велели, а я не отдал. Не смог.

— Я это знаю. И не зря. Выжил человек, и хорошо. Можешь гордиться своим решением.

— Знаешь. А что я после этого думал, не знаешь. — Он открыл глаза. — Я думал, что назад не пойду. Ни за что. Хватит. А потом мы дошли до своих, и я увидал, как наших ставят в строй, кто может стоять, и как они стоят. И понял, что пойду. Снова.

— Почему?

— Потому что ежели мы не пойдём туда, они придут сюда. — Сергей сказал это так просто, как говорят про погоду. — Вот на эту улицу. К отцу в кабинет. К Насте, к братьям моим младшим. Я видал, как они идут, Михайло. Не остановишь их там, они будут здесь. Другого выбора у нас нет, и никто нам его не даст.

Я разминал рубец и молчал. Что я мог ему ответить? Я знал, чем кончится эта война и следующая, знал про Тильзит и про Москву, и знания этого во мне было столько, что от него болели зубы. И ничего из этого я не мог сказать вслух.

Мог я одно. Своё.

— У меня своя война, Сергей, — сказал я. — Не героическая. Моя война, чтобы вас оттуда возвращалось больше. Чтобы на той ночёвке у избы оставляли не троих, а одного. Чтобы спасение Антона Ртищева было не чудом, а правилом.

— Вот об этом я и хотел сказать. — Сергей отвёл мою руку и поглядел на меня уже без всякой лени. — Ты помнишь, как учил меня на подушке? Закрутку выше раны, перевязку через день, кипятить тряпки?

— Помню.

— Так вот. Когда я вязал Антону ногу, надо мной смеялись. Весь обоз смеялся, и полковой лекарь первый. А через месяц, в лазарете, я видал, как он вяжет мою закрутку другому. Молча, не глядя на меня. И кипятит. — Сергей помолчал. — Я нынче получил письмо от товарища из полка. Пишет, что закрутку эту вяжут теперь все, и в ротах велено носить при себе ремень и палку для неё. Прозвали как-то по-своему, я даже не понял как. Твоего имени там никто не знает, Михайло. А руки твои уже там.

— Ремень и палку, — повторил я. — В ротах. Это ты не шутишь?

— Какие шутки. Письмо покажу.

У меня на секунду перехватило дыхание.

Одна выученная рука. Одна закрутка на подушке, в барской гостиной вечером, между чаем и партией в шахматы. И вот она разошлась по обозу, а из обоза по полку, и никто не знает, откуда она взялась. И это, пожалуй, единственный правильный способ менять историю.