Книга Второй шанс для Лекаря. Том 5, страница 120 – Виктор Молотов, Алексей Аржанов

— Вы же понимаете, что я откажусь, чего бы в мне не сказали? — перебил его я.

— И всё же озвучу, — терпеливо ответил он. — Входите в дело. Доля, какую назовёте. Чин, какой захотите, это дольше, но делается и это. Ваш двор останется вашим, только возить его соль станут мои обозы, а платить за неё будет казна, и платить хорошо. Вы ведь за этим всё и затевали? Чтобы вашей науке дали ход?

Говорил он очень складно, и в этом было самое опасное. Мне не грозили. Мне показывали дверь, за которой тепло.

Прямо сейчас я в теории могут открыть себе дорогу к деньгам и власти.

И ещё, стоит учитывать, мне только что показали, что читают мои письма раньше меня.

— Я затевал всё это, чтобы меньше людей умирало, — сказал я. — А вы предлагаете мне кормиться от того, отчего они умирают. Ваше дело живёт войной и солдатской лихорадкой. Моё дело живёт против вашего. Эти два дела в одну упряжку не идут, сколько ни плати. Я лечу войну, сударь. Кормиться ею не стану.

Мог бы. И однозначно взлетел бы на за счёт одной лишь войны на самый верх. Но это против моих принципов. Я на это никогда не пойду.

В павильоне помолчали. Вода плескала о сваи, и до меня из-за деревьев едва доплывала роговая музыка.

— Жаль, — проговорил он наконец, и прозвучало это без злобы, задумчиво, как у купца, у которого не сошлась цена. — Искренне жаль. Знаете, вы первый человек за много лет, который отказал мне, не спросив, сколько я предлагаю. Это дорогого стоит. И это же вас погубит. — Кресло скрипнуло снова, разговор кончался. — Что ж. Тогда до осени, господин Салтыков. Осень нас рассудит. Она большая, осень, на всех хватит.

Я поднялся. И уже в спину, у самых колонн, меня догнало последнее.

— Да, вот ещё что. Кланяйтесь Петру Кузьмичу, — попросил он. — И передайте ему, что он прав. Он тут только что обмолвился в зале… Мне передали его мнение. Поэтому говорю. То, что вы делаете, и впрямь может переменить всю империю. — Он выдержал долгую паузу. — Оттого я и предпочёл бы, чтобы вы переменяли Российскую империю при мне.

Я шёл обратно на огни, и гравий хрустел у меня под ногами.

Осень нас рассудит.

Он сказал это с очень уж странным намёком. И я поймал себя на том, что спорить с этим у меня не выходит. Осень и впрямь шла к нам обоим, одна на двоих, и каждый из нас готовил к ней своё.

* * *

Домой возвращались на рассвете.

Карета шла медленно, Бутурлины спали. Барон посапывал в углу, уронив голову на грудь, Дарья Гавриловна спала прямо, как и сидела, Настя пристроилась у её плеча, и во сне лицо у неё было совсем девчоночье. Сергей не спал, глядел в светлеющее окно, и мы с ним не разговаривали, потому что обоим было о чём молчать.

А я считал.

Год назад я очнулся на нарах, в чужом теле, с чужими долгами и с одним ремеслом на две жизни. У меня не было ничего, даже имени, потому что имя пришлось донашивать чужое. Нынче я ехал из Павловска, и в кармане у меня лежало сложенное письмо Гагиной, за спиной стоял двор, который кормил два десятка человек, в типографии сохла книга, а в чулане на Литейной сидел под замком человек, которого подослали меня извести.

Приход и расход. Странная вышла бухгалтерия, но итог её мне нравился.

С Капитоном я решил в то же утро, не откладывая. Съездил к брату, к Андрею, в его канцелярию, и выложил всё как есть, с долотом, с серебром и с бумагой, которую мы с Порфирием Саввичем составили по всей форме. Андрей слушал, темнел лицом и под конец сказал, что истопника заберёт нынче же, тихо, и что дело поведёт сам, потому что запахло оно много дальше Литейной. А когда я поднялся уходить, он придержал меня за рукав.