Книга Второй шанс для Лекаря. Том 6, страница 62 – Виктор Молотов, Алексей Аржанов

И всякий раз я упирался в одну и ту же стену.

В местечке за Гродно нас принял мушкетёрский полк, третью неделю стоявший на квартирах. Командовал им полковник Свечин, человек боевой, совершенно уверенный в себе, и выслушал он меня с той вежливостью, за которой ничего нет.

— Вываривать рубахи, — повторил он. — Господин лекарь, у меня солдаты, а не барышни. Двадцать лет служу. Никогда рубах не варили и по сю пору живы.

— Не все живы, Пётр Иванович. У вас в лазарете сорок один человек, я нынче считал. Из тысячи двухсот. И это до боёв.

— Осень, — пожал плечами Свечин. — Всегда так.

Вот тут я и понял, что спорить бесполезно. Человек этот не злодей и не дурак. Он двадцать лет видит одно и то же и полагает это законом природы, как дождь.

Спорить было бесполезно. Оставалось показать.

— Хорошо, — сказал я. — Тогда просьба. Дайте мне одну роту на две недели. Любую, худшую. Я в ней заведу свой порядок, а вы не мешайте. Через две недели поглядим на числа, и ежели я окажусь дураком, то перед вами извинюсь при офицерах.

Свечин глянул на меня с интересом.

— А ежели дураком окажусь я?

— А вы окажетесь не дураком, а человеком, который сберёг сотню солдат к весне.

Он дал мне третью роту, самую замотанную, стоявшую в худших избах.

Две недели Никитин с Юлиусом жили в этой роте почти безвыездно. Рубахи выварили в котлах, полы вымыли известковой водой, отхожие места отнесли и засыпали, воду брали только кипячёную, и я поругался из-за неё с ротным кашеваром до хрипоты. Людей на избу размещали по счёту, а заболевших в тот же час выносили в отдельную хату.

На четырнадцатый день я положил перед Свечиным лист.

В третьей роте за две недели у меня слегло четверо. В соседних, живших по-старому, — девятнадцать и двадцать три.

Полковник читал долго. Потом поднял голову.

— Четверо, — сказал он. — Против двадцати трёх.

— Против двадцати трёх, Пётр Иванович.

Он ещё раз перечёл лист, потом встал, подошёл к двери и рявкнул в сени так, что у меня зазвенело в ухе.

— Фельдфебелей ко мне! Всех!

А когда они собрались, повернулся ко мне.

— Говорите им сами, господин лекарь. Меня они послушают из страха, а вас пусть послушают потому, что поймут. И бумагу вашу оставьте, я велю переписать в четырёх списках.

Вечерами я писал письма и складывал их в сумку до первой оказии.

Ответа из Петербурга не было. Ни от Андрея, ни от Сергея, ни от Штосса, ни строки о том, что стряслось дома. Всякий раз, встречая курьера, я спрашивал, и всякий раз мне отвечали, что почта на армию идёт скверно и что многое застревает в Вильне.

Я говорил себе, что виноваты дороги, и сам себе не верил.

А на двадцать первый день, под вечер, впереди загремело.

Никитин, шедший рядом со мной у подводы, остановился и поднял голову к небу, серому и низкому, откуда доносился этот равномерный дальний гул.

— Гроза, что ли? В декабре-то?

— Не гроза, Алексей, — сказал я. — Это пушки.

* * *

Место я выбирал полдня, объехав всё, что было в округе, и взял каменную ригу при мызе, в трёх верстах позади того, где, по словам штабных, станут наши полки.

Взял не за красоту. Стены каменные, значит, от искры не вспыхнут и тепло держат. Две печи, одна с котлом, значит, будет кипяток, а кипяток мне нужнее корпии. Колодец во дворе в двадцати шагах. Ворота широкие, подвода въезжает и разворачивается, не сдавая назад. И выезд прямо на дорогу, по которой пойдут в тыл.