Книга Второй шанс для Лекаря. Том 6, страница 71 – Виктор Молотов, Алексей Аржанов

Никитин подошёл, оглядел лежащего и перекрестился.

— Отошёл?

— Отошёл.

— Сказал чего-нибудь напоследок?

Я взглянул на своего лекаря и понял, что вот сейчас решается, буду я держать это в себе или нет. Никитину я верил, как себе. А слово, сказанное вслух, перестаёт быть твоим, и в армии это правило действует вдвое.

— Сказал, — ответил я. — После расскажу, Алексей. Не нынче.

Никитин кивнул и больше не спрашивал, и за это я был ему благодарен отдельно.

Я накрыл Красовскому лицо и пошёл работать, потому что работы оставалось на полночи.

А голова тем временем разбирала имя.

Тайный советник. Третий класс. Почти генерал, только по гражданской линии. Человек с таким чином в этой империи не ходит пешком и ни о чём не просит.

По комиссариатской части. Вот это было главным.

Комиссариатский департамент ведает не пушками и не хлебом. Он ведает всем прочим, чем живёт армия. Деньгами, жалованьем, мундиром, амуницией, сапогами, холстом, бельём и госпитальным припасом. Корпия, полотно на бинты, халаты, койки, котлы, всё то, что у меня в риге кончается к утру, приходит по его ведомству.

Не служит. Состоит.

Я прокрутил это слово и понял, в чём разница. Служащий сидит в должности, у него стол, оклад и ответственность. Состоящий сидит около. Он ничего не подписывает, ни за что не отвечает и нигде не значится. И при всём том всякий, кто подписывает, знает, чего он хочет.

И тут же встало на место то, чего я не понимал в павильоне. На балу в Павловске. Я ведь уже говорил с ним, но тогда ещё не знал его имени.

Человек за колоннами говорил со мной о войне как о подрядах, о сукне, коже, коре и корпии. Он сказал, что компания складывалась годами. И сказал «до осени». Я тогда подумал, что он купец с деньгами, и сам себя обманул.

Он не купец. Купцы у него в найме. Он тот, кто решает, кому казна заплатит.

Он получает доход и от войны, и от медицины разом.

— Михайло Алексеевич! — окликнул меня рябой от дверей. — Ещё двое, и один совсем худой!

— Иду.

Уже на ходу я велел ему положить Красовского отдельно и прибрать по-человечески.

Рябой уставился на меня с недоумением.

— Так ведь он… — Фельдшер замялся. — Нам сказывали, ваше благородие, что он вас погубить приезжал.

— Приезжал.

— И что же?

— А то, братец, что он помер, — сказал я. — Помыть, прибрать, сложить руки. Хоронить станем со всеми и по-людски.

* * *

Возок Красовского я вскрывал наутро, и вскрывал нарочно при людях.

Позвал я двоих офицеров из роты Павла, поручика и прапорщика, и рябого фельдшера четвёртым, и объявил во всеуслышание, зачем зову.

— Господа, при покойном остались бумаги и имущество. Мне они надобны по службе. Я прошу вас стоять и смотреть, а после подписать опись. Ежели после кто скажет, что лекарь Салтыков рылся в чужом возке один, вы этого человека поправите.

Поручик, малый лет двадцати трёх, пожал плечами.

— Да кто ж скажет-то?

— Найдутся, — ответил я. — Всегда находятся.

Разбирали час.

Сперва пошло обыкновенное. Шуба на лисьем меху, дорожный погребец, чайник, две рубахи, бритвенный прибор в футляре. Потом шкатулка, а в шкатулке деньги, и денег было довольно, чтобы прапорщик присвистнул. Я велел пересчитать при всех, записать и запечатать отдельно для отсылки родне, если она сыщется.

Потом пошло моё.

Донос лежал у меня сверху и был написан набело, красивым почерком, с оставленным местом под дату.