Книга Второй шанс для Лекаря. Том 7, страница 112 – Виктор Молотов, Алексей Аржанов

Он заговорил сам, на середине реки.

— Фамилию вашу я знал и прежде, пан лекарь.

— Откуда же?

— Из Пултуска. — Теперь он повернулся ко мне. — В декабре ваши ушли, а в костёле остались лежачие. Сорок три человека при двух служителях, с водой и с бумагой к неприятелю. Принимать их послали меня, потому что я говорю по-русски. В бумаге ваш полковой лекарь записал, что семнадцать ходячих забрал с собой лекарь Салтыков. Когда Ларрей показал мне ваше письмо, я эту фамилию узнал.

Пальцы мои сами вцепились в край банки, на которой я сидел. Те двери я помнил. Уезжая из Пултуска, я оглянулся на них в последний раз, и за ними остались сорок три человека.

— Сколько из них дожило? — спросил я.

Ляховский ответил сразу.

— До весны двадцать шесть. Весной их увезли во Францию вместе с пленными.

Двадцать шесть из сорока трёх. Этого счёта я ждал с декабря и не знал, у кого его спросить.

— Отчего вас это так занимает? — Ляховский прищурился. — Это были не ваши раненые.

— Мои, — ответил я. — Я их считал.

Ляховский усмехнулся одним углом рта.

— Своих вы, русские, уносите не всех, это я в Пултуске видел. Зато чужое уносить умеете. Вильну, к примеру.

Гребцы по-русски не понимали и гребли дальше. Спорить с ним о Вильне посреди Немана мне было не с руки, да и не о чем. Отдавать её назад не мне.

— Я лекарь, пан Ляховский, — ответил я. — Моё дело раненые.

Он поглядел на меня внимательно и до самого берега больше не сказал ни слова.

Ниже по течению, на отмели у тильзитского берега, я разглядел обгорелые плашкоуты, то, что осталось от нашего моста. Вода качала чёрные доски, и на одной из них висел обрывок верёвки, какой понтонёры вязали солому.

Едва ступив на берег, я дописал в книжку пултусский счёт до конца.

* * *

Тильзит за трое суток стал французским, и я узнавал его с трудом. По главной улице ходили гренадеры в высоких медвежьих шапках, а на дверях лавок белели листы с французскими словами. На мой русский мундир оглядывались. Один офицер остановил Ляховского и вполголоса спросил на французском, кого он ведёт.

— Русский хирург к господину Ларрею, — ответил Ляховский.

Офицер коротко поклонился мне и отошёл.

Привёл меня Ляховский к той самой кирхе. Дверь, через которую мы выносили носилки, стояла настежь, и внутри опять лежали раненые, только теперь это были французы. Солому им постелили свежую. Лежали они по тяжести ран, тяжёлые ближе к алтарю, лёгкие у дверей, и капитан с простреленной рукой ждал у входа своей очереди наравне с солдатами.

Разбор был тот же, что у меня, только мелом здесь никто не метил.

Ларрей писал у окна, за столом, заваленным бумагами. Увидев нас, он поднялся и пошёл мне навстречу так быстро, что фалды мундира разлетелись у него за спиной.

Было ему лет сорок, примерно столько же, сколько Штоссу. Тёмные волосы он носил длиннее, чем обычно в гвардии, и они вились у самого воротника. Лицо было обветренное, взгляд быстрый. На боку висела шпага, слишком богатая для хирурга, должно быть, та самая, про которую мне рассказывал Виллие.

Человек, чьи рапорты Штосс знал почти наизусть, стоял передо мной и протягивал мне руку.

Заговорил он по-французски, быстро, и я отвечал ему на том же языке.

— Так это вы унесли отсюда всех? — Ларрей обвёл рукой кирху. — Мне рассказал здешний пастор. Русские, говорит, вынесли сорок человек на руках, за час до того, как в город вошла наша конница. Я не поверил.