Книга Второй шанс для Лекаря. Том 8, страница 87 – Виктор Молотов, Алексей Аржанов

Спорынья гасит молоко у кормящих. В моём веке из неё делают лекарство, которым молоко останавливают нарочно, а здесь об этом не знал никто. Записку тамошнему лекарю я написал тут же, на перилах, в шесть строк.

Хлеб с этой ржи кормилицам не давать и рожь промыть в рассоле. Младенцев же, ежели станут срыгивать или вздрагивать во сне, показать немедля. Никитин унёс записку вместе со способом, и молоко у кормилиц, по моему счёту, должно было вернуться через несколько дней.

Штосс вышел из конторы с тетрадью в руках, и по его лицу было видно, что новость он несёт скверную. Иван Георгиевич когда-то ненавидел меня больше всех в Мариинской, а нынче держал в тетради все деньги нашего двора, до копейки.

— Утром, пока вы сидели в Комитете, приезжал приказчик от Функа, — сказал он. — Давал за весь наш запас коры вдвое против цены. Я ответил, что хинную кору мы не продаём, мы её варим.

Аптекарь Функ держал аптеку на Гороховой, и с весны я знал, что деньги от него уходят на Сергиевскую к Вышеславцеву и его племяннику.

А теперь лишь к одному из них.

— Вдвое, — повторил за моей спиной Тарусов. — Значит, знают, что зимой будет втрое.

Никита Фомич Тарусов, поверенный торгового дома, жил у нас под караулом Ртищева с той самой весны, когда его травили мышьяком. Завтра его ждал Вязмитинов, и Ширяев уже прислал мне сказать, что заедет за ним спозаранку.

— Откуда знают? — спросил я.

— Камер-юнкер служил в Коллегии, господин Салтыков. — Тарусов усмехнулся одним углом рта. — Там уже месяц шепчутся, что после нового мира с Бонапартом мы к осени рассоримся с англичанами. Кору к нам возят англичане. Вот её на Сергиевской и скупают всю, до последнего тюка, чтобы зимой продать армии втрое дороже. Племянника вы взяли. А кора всё равно уходит на Сергиевскую.

— Дядюшке для этого племянник и не нужен, — сказал я.

— Не нужен. — Он помолчал. — Завтра про камер-юнкера я скажу всё. А про дядюшку меня не спросят, и я не скажу ничего.

Лемке приехал к пяти часам на извозчике, и его голос я услышал ещё за воротами. Адам Васильевич, аптекарь с Мещанской, два года назад сварил со мной в своей задней комнате первую хинную соль, и клеймо на наших склянках с тех пор стояло общее, «Лемке и Салтыковъ». Он вылез, сдёрнул очки, протёр их фартуком, надел снова и только тогда обнял меня, крепко, похлопывая по спине.

— Мне советовали стереть вашу фамилию с клейма, герр Салтыков, — сказал он мне на ухо. — Покуда вы сидели. Я ответил, что сотру её тогда, когда сотру свою. — Потом он отстранился и заговорил зло. — В порту коры больше нет. Ни у кого. Всё, что пришло с весенними кораблями, скуплено, а осенний привоз законтрактован вперёд. Запаса у нас на шесть недель варки. А пробная партия соли для армии, которую просил у нас Виллие, стоит на этом самом запасе.

Слушал я его, а вспоминал Лиговку. Позапрошлой осенью Лемке выставил передо мной три склянки поддельной соли оттуда, под нашим же клеймом. Горчила она ивой, и в склянках оказалась толчёная ивовая кора. Подделыватели продавали иву за хину и сами не знали, что торгуют лекарством, только сырым и неочищенным.

— Адам Васильевич, а помните, чем горчила та соль с Лиговки?

— Ивой, герр Салтыков. — Лемке поморщился. — Корой ивовой, что копейка за пуд.

— Копейка, да не простая. — Я подошёл к забору, за которым по канаве тянулись старые ивы, и отломил тонкую ветку. — В ивовой коре сидит своё лекарство. Жар оно сбивает и ломоту в костях снимает. Перемежающуюся лихорадку оно не лечит, её берёт только хина. Зато большая часть горячек и ломот в армии — совсем иного рода, и их можно бить ивой, а хину беречь для лихорадки.