Книга Второй шанс для Лекаря. Том 8, страница 88 – Виктор Молотов, Алексей Аржанов

— Ещё одна соль, — медленно проговорил Лемке. — Чистая?

— Будет и чистая. Белая, иглами и горькая до слёз. — Я переломил ветку и протянул ему половину. — Кору он скупит. А иву ему не скупить, она растёт у каждой канавы отсюда до Охты.

Лет через девяносто немцы сделают из этого вещества таблетку, которую потом узнает каждый школьник, и назовут её аспирином. До таблетки мне было далеко, зато до соли рукой подать.

Всего за один час ученики Терентия ободрали ивы по канаве за забором и натаскали коры два полных мешка. На пробу Лемке пустил только половину одного, сам резал её на мелкую щепу и ворчал мне, что кору надо драть весной, когда она сама слезает с ветки, а нынче август, и выход будет вдвое меньше. Резал он при этом так быстро, что Штосс не успевал записывать.

Варили в том самом кубе, где варилась хинная соль. Отвар вышел бурый, мутный и такой горький, что от одного пара сводило скулы. Когда он закипел во второй раз, я велел сыпать в него свинцовый глёт, тот, что у Лемке идёт на пластыри. Муть свернулась хлопьями и пошла на дно, а отвар над ней посветлел до цвета жидкого чая.

— Свинец. — Лемке снял очки. — Свинцом я пластыри варю, а в рот его не даю никому.

— И я не дам. Весь свинец выгоним до крупицы. Купоросного масла по капле, покуда не перестанет белеть осадок. Свинец ляжет на дно белой солью, и мы его отцедим. Лучше лишний раз процедить, чем отравить солдата, которого лечим от горячки.

Штосс тем временем считал, шевеля губами.

— Ива нам ничего не стоит, — сказал он наконец. — Платим за руки и за дрова. Только денег у нас в тетради, Михайло Алексеевич, впритык, и ежели Сергиевская опять ударит по двору, как весной, мы не выдержим.

— Не ударит, — отрезал Ртищев. — Караул я с нынешней ночи ставлю двойной, а кто сунется к кубу, тот у меня до утра просидит в погребе.

— Ударит, — возразил Тарусов. — Только не нынче и не по кубу. Он бьёт тогда, когда его уже никто не ждёт.

Отвар после свинца мы цедили через холст трижды, потом выпаривали на медленном огне, и к ночи в широкой чашке на окне осталась густая бурая патока. Я поставил её остывать и, признаться, думал, что до утра в ней ничего не случится. Часу в двенадцатом Терентий позвал меня к окну шёпотом. По краю чашки на бурой патоке стояли белые иглы, тонкие и блестящие, и с каждой минутой их становилось больше.

Лемке подцепил одну иглу кончиком ножа, положил на язык, и я едва удержался от смеха, так его перекосило.

— Горчит по-своему, — выговорил он, моргая. — Чистая соль, герр Салтыков. Чистая!

План я рассказал им тут же, у окна. Первыми соль получат горячечные в Мариинской, и Карл Фёдорович Мейер станет вести им таблицу, как вёл её больным на моём индийском корне.

Пусть пишет, сбивает ли она жар и за сколько часов и не жжёт ли желудок. Потом соль поедет к Виллие и к Вязмитинову, которому завтра Тарусов будет рассказывать про кору. К осени, когда кора подорожает втрое, у армии должна быть своя соль от горячки, из своей ивы.

Война с Сергиевской не кончилась. Из Комитета она переехала к нашему кубу, и здесь у меня было то, чего в Комитете не было.

Свой двор и свои люди.

* * *

Карета подкатила к воротам уже за полночь. Ртищев доложил, что меня спрашивает господин в тёмном плаще, и по тому, как он вытянулся, докладывая, я сразу понял, кто ко мне приехал.