Книга Второй шанс для Лекаря. Том 8, страница 91 – Виктор Молотов, Алексей Аржанов

— Про англичан я не скажу ни слова, Яков Васильевич.

Посмотрел он на меня долго и отвернулся к окну. Заводить с государем речь об Англии я и вправду не собирался. Довольно было того листа, что лежал у меня за обшлагом, а остальное государь поймёт сам.

* * *

Каменноостровский дворец государь любил больше всех своих дворцов. Жил он здесь каждое лето, с первого года царствования, и всякое важное дело решалось нынче на острове. Стоял дворец у самой Малой Невки, невысокий, с колоннами портика и садом, и ехали мы до него почти час, через наплавной мост и всю Петербургскую сторону. Лист свой я за дорогу перечёл несколько раз.

В аванзале, большой передней перед комнатами государя, ждали двое генералов и чиновник с портфелем. Двери из внутренних покоев открылись, едва мы вошли, и оттуда вышел тайный советник Вышеславцев, мой поручитель и главный мой враг.

Шёл он неторопливо, во весь свой немалый рост, и я заметил у него в руке золотую табакерку с вензелем государя в бриллиантах. Такие табакерки жалуют за службу, и эту Вышеславцев получил, надо думать, за родного племянника.

— Мы оба нынче в милости, Салтыков, — сказал он, поравнявшись со мной, и опустил табакерку в карман. — Поздравляю вас. Заранее.

Камердинер уже провожал его к лестнице, и ответить я не успел. Про мою награду, выходит, он знал раньше меня самого. Свои люди во дворце у тайного советника были, и показать мне это он счёл нужным.

Государь стоял у окна, выходившего на Невку, в том же тёмно-зелёном преображенском мундире, что и в Тильзите. Высокий и светловолосый, он обернулся на наши шаги, прищурился на меня близоруко и ласково и чуть повернул ко мне голову правым ухом.

— Подойдите, Салтыков. — Голос у него был всё тот же, тихий. — Вас держали в крепости моим именем. Приказ я подписал по докладу, и доклад этот был ложный. Меня ввели в обман, а я этого не люблю.

Улыбаться при этом он не перестал, и по улыбке я опять не взялся бы сказать, о чём он думает. Только пальцы его, стучавшие по подоконнику, на слове «обман» остановились.

— Мнение Комитета я утвердил вчера, — продолжал государь. — Поручители ваши свободны, а с ними и вы. Камер-юнкер Ладомирский из службы выключен, и судить его будет Сенат. Дядя же его в этом деле, мне доложили, вёл себя достойно.

Кто доложил, я видел в аванзале своими глазами. Возразить государю мне было нечем, как и вчера Комитету, и я промолчал.

— Я сказал Бонапарту, что вы матушкин. — Он улыбнулся шире. — Матушка нынче утром напомнила мне об этом дважды. А теперь о деле. — Со стола он взял сафьяновый футляр и открыл его сам. — Военный министр представил вас по рапортам Якова Васильевича. Пултуск: триста девять принятых и восемнадцать умерших — эти числа я помню с Бартенштейна. И мост в Тильзите.

Передо мной на чёрно-красной ленте лежал тёмно-красный эмалевый крест с чёрной и золотой каймой, Владимир четвёртой степени, и к ленте был пришит бант из неё же. Владимира жалуют и за гражданскую службу, только бант к кресту пришивают одним тем, кто отличился в деле с неприятелем, и всякий офицер, как я знал, узнаёт такой крест с первого взгляда.

— Девиз у этого ордена — «Польза, честь и слава», — негромко сказал Виллие от стены. — Польза там стоит первой, Салтыков.

Полезным он назвал меня ещё на смотру у государыни. Выходило, что шотландец ничего не говорит зря.