Книга Эффект Годзиллы, страница 20 – Елена Логунова

Она нырнула в кухню и вскоре вернулась с большим свертком. Ирка запихнула тот в свою бездонную сумку-самобранку, мы синхронно застегнули куртки (молнии свистнули очень героически) и вышли на лестничную площадку.

— Какое счастье! — свободно вздохнула Ирка. — Я думала, придется еще час наслаждаться художественной декламацией.

— Скорее, два часа, — я по опыту знаю, что выступления Марфиньки короткими не бывают. — Или даже три.

— Тогда не будем спешить, пойдем пешком, — решила подруга.

Наша приятельница Соня по прозвищу Гаврош обитает в так называемом «Золотом треугольнике» — это исторический район в Санкт-Петербурге, ограниченный Невским проспектом, Дворцовой набережной и Фонтанкой, самая престижная и дорогая часть города, где сосредоточены главные достопримечательности, такие как Эрмитаж и Казанский собор. Соня, можно сказать, тамошний абориген: хотя до недавнего времени у нее не было собственного жилья, она упорно бомжевала в пределах «Золотого треугольника», не желая откочевывать в места поскромнее и подешевле. Потом один английский лорд, случайно затесавшийся в нашу пеструю компанию^[5], в благодарность за спасение его жизни купил ей комнату в коммуналке — опять же в центре.

До Аптекарского переулка, где теперь живет Соня, с канала Грибоедова, где обитает Марфинька, мы неспешно дошли минут за двадцать. Определившись с нужной парадной, открыли тяжелую дверь, протопали по изрядно промятому каблуками панно из мелкой плитки, по стертым ступеням лестницы, прикрытым плешивой ковровой дорожкой, поднялись на второй этаж.

— Смотри! — Ирка указала пальцем на маленькую латунную табличку с гравировкой: «Соня Гаврош — три коротких звонка».

Табличка была начищена до блеска и сияла новизной, эффектно выделяясь в ряду ей подобных, тусклых и поцарапанных. Некоторые таблички и вовсе были заклеены бумажками с небрежными надписями от руки: «Прохоровы — два звонка», «К Сидоркиной Э. М. — стучать» и «Нет здесь больше никаких Лиховицких!!!»

Судя по количеству восклицательных знаков, каких-то Лиховицких спрашивали часто, и это сильно не нравилось Прохоровым, Сидоркиной и другим.

Я позвонила три раза и приготовилась ждать. В старых питерских коммуналках коридоры такие протяженные — куда там винному подземелью, по которому скиталась наша Марфинька.

Через пару минут из-за высокой и широкой, как гаражные ворота пожарной части, двери послышался бодрый металлический лязг, наводящий на мысль о бронемашине в полной боеготовности. Одна створка приоткрылась, Соня выглянула на площадку, увидела нас — мы отошли на пару шагов, устрашенные танковым лязгом, — наклонила голову и с видом барана, узревшего новые ворота, спросила:

— Как это так, не поняла?

Смотрела она при этом на Ирку.

— Что, я неправильно оделась? — отозвалась та с легким вызовом. — Тут суаре коренных петербуржцев, приезжих из провинции не принимают?

Из темных глубин квартиры, как из пещеры с драконом, донесся приглушенный расстоянием гневный рев кого-то из коренных петербуржцев: поступило категорическое требование немедленно закрыть входную дверь, ибо сквозняки и радикулит.

— Сейчас, сейчас, Эмма Михайловна! — приторным голосом пропела Соня и отступила, приглашая нас войти.

Мы с Иркой по очереди протиснулись в прихожую. Там было темно, одинокая лампочка на шнуре горела только в дальнем конце коридора, по сторонам которого высились разномастные шкафы, стеллажи, столы, заставленные какими-то коробками и узлами. Ближе к потолку по стенам были развешаны разнообразные предметы быта, самым интригующим из которых мне показался классический печной ухват. Сколько же он тут висит, интересно? Неужто с Петровских времен?!