Книга Осень в Российской империи, страница 129 – Игорь Евдокимов, Александра Лавалье, Тимур Суворкин, и др.

— Как звать? — проходя за стол, мрачно поинтересовался Тихон. Специально пугать девушку он не собирался, скорее, проверял.

— Марта Анисимова, — прошептала она, не поднимая глаз.

— Садись.

Так и не взглянув на него, девушка села на прежнее место.

— Где ты взяла револьвер, Марта? — с места в карьер начал судебный следователь.

Внезапно Марта часто, с присвистом, задышала, до белизны сцепила пальцы и зажмурилась, будто переживала ужасный шум в ушах. Все ее тело затрясло, а лицо начало стремительно краснеть.

— Позвольте мне, — попросил Алексей Федорович.

Он намочил платок водой из графина и приложил его к лицу девушки.

— Ты не умрешь, — негромко произнес он. — Дыши медленно. Не надо бояться.

Девушка послушно выдохнула и чуть обмякла. По ее лицу скатилась единственная нечаянная слеза. И только после того, как она достигла подбородка и сорвалась вниз, запятнав блузку, появилась вторая.

Эйлер отнял платок от лица девушки, скомкал, силой расцепил пальцы девушки и сунул ей:

— Мни его, мни изо всех сил.

Горничная сжала платок так, что из него потекла вода, в этот раз закапав юбку. Никто не обратил на это внимания.

Отойдя от девушки, Алексей вполголоса объяснил Тихону:

— Приступ паники, но уже прошел. Можно продолжать.

— Что вас так напугало? — уже мягче спросил Тихон, незаметно для себя перейдя на «вы».

— Я не убивала его, — ища глазами Алексея Федоровича и рассказывая только ему, прошептала девушка. — Не убивала, клянусь Богородицей! И это ведь… вообще не он. А этот так улыбнулся и сказал: «Не бери, девица, грех на душу, я все сделаю сам». А у меня рука дрогнула, я в лампу попала. Только Гавриле Михалычу не говорите, а то вычтет с меня.

Мужчины переглянулись.

— Еще раз, — слегка запутавшись в словах горничной, попросил Тихон. — Вы стреляли в Крицкого, но попали в лампу, верно?

Девушка кивнула.

— А после этого он застрелился сам?

Марта снова кивнула.

— Почему вы хотели застрелить господина Крицкого?

Девушка замолчала, будто не понимала его слов. Алексей Федорович подошел, присел рядом с ее стулом, вынул ненужный уже платок и взял ее пальцы в свои ладони. Девушка жалобно прошептала ему:

— Я не хотела…

— Зачем тогда стреляла? — рявкнул Тихон.

Девушка вздрогнула. Как ни старался Тихон Петрович быть сдержанным, но путанный рассказ девицы его раздражал, и это невозможно было скрыть.

— Мне мать все травку заваривала, говорила, лучше станет, а кровь лилась и лилась. Цельный месяц. Я думала, помираю. Так страшно было. Даже молиться сил не было.

— Пижму заваривала? — уточнил Эйлер.

— Рябинку. И зверобой. Лечила меня.

— Пижма и зверобой — абортивные травы, — бросил Эйлер в сторону Тихона Петровича. — «дикой рябинкой» в народе пижму зовут.

Голос девушки внезапно обрел твердость, и она позволила себе взглянуть на Тихона:

— Когда он снова приехал, я решила, что больше не хочу умирать. Пусть лучше он! Мне другие горничные сказали «твой вернулся», я и испугалась, что все заново. Да только это не он, спутали они! Потому рука и дрогнула. Что ж невинного-то убивать, не по-христиански это!

Тихон покачал головой и начал медленно:

— Еще раз. Ты вошла в номер, желая застрелить человека, от которого была беременна. Но там оказался не он, а господин Крицкий? Его ты убивать не хотела, но нечаянно выстрелила и попала в лампу. Так?