Книга На заставе "Рубиновая", страница 117 – Артём Март

— Но, — он поднял палец, и в его тоне снова мелькнул огонек былой властности, — тихо. Ваши солдаты… пусть ждут здесь. Только вы. И… может быть, еще двое. Без оружия на виду. Нельзя пугать людей.

Я удержался от того, чтобы усмехнуться. Хитрый старик торговался до последнего, пытаясь сохранить крупицу контроля. Это было хорошим знаком. Знаком слабости.

— Без оружия на виду, — согласился я. — Я и двое моих. Через десять минут.

Я развернулся и пошел к своим, чувствуя, как его взгляд, тяжелый и полный немой ненависти, впивается мне в спину. Сделка была заключена. Он будет тянуть время, кивать, водить меня по ложным следам. Но он сдал главное — разрешил мне быть здесь. Разрешил искать.

* * *

Воздух в низкой комнате был густой, пропитанный запахом свежеиспеченных лепешек, баранины с рисом и дыма от очага. Карим сидел на большом верблюжьем скате во главе маленького обеденного столика.

Ужин пах превосходно, да только аппетита у гончара совсем не было. Его заменило неприятное, скользкое чувство беспокойства, огромным слизнем ползающее по нутру.

Он медленно жевал, глядя в свою глиняную чашку, стараясь не встречаться взглядом ни с кем.

Его жена, Зухра, сидела чуть поодаль, плечи её были напряжены, как струны. Она не ела, а лишь перебирала в пальцах край своего платка, украдкой бросая взгляды на запертую дверь в глухой задний двор. Там, в старом сарае для инструментов, были Они. Их гости.

Старая мать Карима, Мариям-апа, что-то негромко бормотала себе под нос, перебирая четки костлявыми пальцами. Её мутные глаза видели то, чего другие не замечали — страх в напряженном лице сына.

— Папа, а почему дядя Забиулла не выходит ужинать? — спросил средний сын, Али, с неподдельным детским любопытством. Он уже доел свою порцию и смотрел на дверь. — Он же гость.

Карим вздрогнул. Ложка слегка звякнула о край чашки.

— Он… он нездоров, сынок. У него… живот болит. И его друг ухаживает за ним.

— А можно я отнесу ему лепёшку? Мама говорит, на пустой желудок болезнь не уходит.

— Нет! — резче, чем хотелось, ответил Карим. Потом, видя испуг в глазах мальчика, смягчил голос: — Не надо. Они… они уже поели. Раньше. Им нужен покой.

Зухра тихо вздохнула. Её взгляд, полный немого укора, встретился с взглядом Карима. Она ничего не сказала. Не нужно было. Они оба знали, на какой крайний шаг он пошёл, пустив под свою крышу дальнего родственника Забиуллу и того молчаливого, странного человека с холодными глазами. Долг чести — это одно. Но страх за детей, за этот дом, за тихую жизнь, которая наконец наступила, когда Карим вернулся с гор и закопал свой автомат на пустыре — это другое.

— Мне сказали, у мечети сегодня русские солдаты ходили, — тихо, словно боясь спугнуть тишину, проговорила Зухра. — С носилками. И старейшина с ними говорил.

— Ничего страшного, — пробурчал Карим, отодвигая чашку. Есть он больше не мог. — Старый Юсуф сказал, они нашли в горах Ахмада, внука старика Гулам Хазрата. Это их дела.

— Их дела всегда становятся нашими делами, — прошептала она, но тут же замолчала, потому что младшая дочь, Амина, начала капризничать, требуя ещё топлёного масла в свой рис.

Карим закрыл глаза. В ушах стучало. Он вспоминал вчерашнюю ночь, когда Забиулла, бледный как смерть, с тёмным пятном на боку, постучался в его калитку. Вспоминал его слова: «Кровь за кровь, Карим. Вспомни свою раненную осколком ногу тогда, в горах. Вспомни, как я нес тебя на себе. Какое обещание ты дал мне тогда? Дал сам, без принуждения». И он, Карим, согласился. На три дня. Только чтобы дать им передохнуть, а потом и уйти.