Книга На заставе "Рубиновая", страница 83 – Артём Март

В его словах была голая, циничная правда. Правда командира, который выбрал меньшее зло и теперь тонет в нём по уши.

— А результаты расследования? — спросил я. — После смерти Пожидаева.

— Конечно. Приезжали, — кивнул Чеботарев как-то нехотя.

— И что? — я сделал паузу, давая вопросу многозначительно повиснуть в воздухе. — Неужели те, кто вёл дело, не увидели очевидного? У Горохова был мотив. Сильнейший. Месть за своих людей. Где гарантия, что Пожидаев просто сорвался? Где в этот момент вообще находились люди Горохова и он сам?

Чеботарев резко повернулся ко мне. Его лицо стало напряжённым, в глазах вспыхнуло что-то странное — не злость, а почти животный страх, смешанный с усталостью. Он открыл рот, и я уже ждал ответа — оправдания, лжи, упрёка в мою сторону.

Внезапно низко висящий на невысоком столбе колокол заговорил. Из него вырвался хриплый голос дежурного:

— «Начальник заставы, срочно на КП! Связь со штабом группы, немедленный приём!»

Звук был таким резким в тишине, что старлей даже вздрогнул. Потом Чеботарев замер на секунду, и я увидел, как по его лицу прямо-таки расползается облегчение. Да такое детское и слабо скрываемое, словно его только что вызвали к доске, а потом прозвенел звонок.

Чеботарев уставился на колокол. Потом посмотрел на меня. Взгляд его снова стал пустым и каменным.

— Вопрос закрыт. Не обсуждается. Займись своими делами, товарищ прапорщик.

И он развернулся и зашагал к КП быстрой, почти бегущей походкой, оставив меня одного в рыжей пыли под палящим солнцем.

Вечером в столовой стояла та же духота, что и снаружи, только сгущённая запахом переваренной перловки и тушёного жира. Воздух был влажным и тяжёлым. Я стоял в проёме, давая глазам привыкнуть к тусклому, неприятному свету керосиновых ламп. Очередь ждущих своего нехитрого ужина бойцов двигалась лениво и сонно.

Котлом заправлял тот самый Караулов, что спрашивал меня о заставе. Видимо, вызвался кухарить. Он стоял на раздаче, бледный, как полотно. Руки у него дрожали, когда он черпал густую кашу. А рядом с ним, как тень, стоял здоровенный детина из отделения Горохова — тот, кого я приметил утром.

Детина сегодня дежурил по кухне, и, насколько я теперь знал, здоровяк был пулемётчиком. Парни из отделения Горохова звали его «Громилой». Такое прозвище подходило ему идеально: квадратная башка, руки как две толстые дубовые ветки. Казалось, он наблюдал за раздачей почти совсем не моргая. Взгляд его маленьких, заплывших глазок медленно полз по строю так, будто он был не бойцом-пограничником, а мясником на скотобойне, наблюдавшим за стадом овец.

К раздаче подошёл щуплый салага, только с поста. Лицо серое от усталости, под глазами синяки. Боец протянул котелок.

Караулов автоматически зачерпнул каши. Но тут «Громила» негромко хмыкнул. Повар замер. Детина медленно взял у него поварёшку, швырнул в котелок салаги половину порции, а остальное ляпнул обратно в котёл с таким видом, будто сделал уставшему вусмерть бойцу одолжение.

— На, получай.

Салага замер, смотря то на свой полупустой котелок, то на «Громилу».

— Серёг, я сегодня двенадцать часов был в наряде… можно, как положено? — голос у парня был тонким, каким-то дрожащим.

«Громила» усмехнулся. Усмешка у него была широкой и пустой.

— Положено? — он сказал это громко, на всю столовую. Несколько бойцов, уже сидевших за самодельными низкими столами, повернулись. — А по-моему, так и положено. Кто-то на периметре отсиживается, а кто-то по горам с «духами» в догонялки играет. Кому нагрузка — тому и паёк. Не нравится — иди офицерам жалуйся. Посмотрим, чего они тебе скажут.