Книга Осколок "Зеркала", страница 67 – Артём Март

Хехад слушал, не перебивая. Его лицо оставалось неподвижным. Только губы дернулись — быстро, почти незаметно. Он облизнул их.

— Сколько их было?

— Человек десять-двенадцать. Может, больше. Наблюдатель не смог подойти ближе.

Хехад молчал. Видит Аллах, появление новых Шурави в этих местах было очень плохим знаком. Да и что бы им здесь искать? Их базы стоят за перевалом. Если только…

Хехад нахмурился.

Он уже открыл рот, чтобы задать следующий вопрос. И в этот момент услышал звук.

Низкий, нарастающий гул. Он доносился откуда-то из-за гор, со стороны кишлака.

Хехад вскинул голову. Садык инстинктивно пригнулся. Люди Хехада замерли, вглядываясь в небо.

Звук нарастал. Тяжелый, ритмичный, он заполнял воздух и отдавался где-то в груди. Однако источник его нельзя было рассмотреть сквозь кроны деревьев.

Но Хехаду не нужно было рассматривать. Он узнал бы этот звук где угодно.

Это был вертолет. Советский вертолет. Редкий гость в этих горах в последний месяц.

Но самое главное — его появление тоже было плохим знаком. Очень плохим.

* * *

Где-то по ту сторону Пянджа, за пять дней до прихода Селихова и его людей в Дашти-Арча

Шер-Ага сидел за грубым деревянным столом и смотрел на свои руки.

Руки были свободны. Это удивляло его больше всего. Он провел в плену уже несколько недель, и за это время почти оправился от ран.

Его ни разу не били, не связывали, не морили голодом. Кормили дважды в день. Давали воду. Один раз даже принесли чай.

Он думал об этом и не мог найти объяснения.

Еще давно, еще до того, как он встретился с шурави, которого назвал Дагдаром, Шер-Ага слышал разные истории о советском плене.

Одни говорили — это ад. Людей избивают, содержат как животных, пытают. Другие, напротив, утверждали, что шурави слишком мягки, слишком боятся нарушить какие-то там правила, о которых им постоянно твердят их командиры. Третьи вообще ничего не говорили, потому что их не брали в плен — расстреливали на месте.

С ним не сделали ни того, ни другого, ни, тем более, третьего.

С ним обращались подчеркнуто корректно. Даже вежливо. Конвоиры не заговаривали, но и не оскорбляли. Еду приносили молча, забирали пустую посуду и уходили. Никто не задавал вопросов. Никто не угрожал.

Это настораживало.

Шурави вели себя так, будто им от него что-то нужно. Что-то, чего нельзя получить силой. И это что-то было важнее мести за убитых солдат, важнее страха, важнее ненависти. Шер-Ага не знал, что именно. Но он ждал. Он умел ждать.

Дверь открылась.

Шер-Ага поднял голову. На пороге стоял человек в советской полевой форме.

Сухощавый, подтянутый, с короткими черными волосами, в которых уже серебрилась проседь. Черты лица тонкие, строгие. Высокие скулы, прямой нос. Глаза темные, цепкие, но без враждебности. Под мышкой он держал толстую кожаную папку.

Он вошел, и дверь за ним закрылась. Конвоир остался снаружи. Шер-Ага отметил это про себя — офицер не боялся оставаться с пленным наедине. Это было либо глупостью, либо уверенностью.

Человек остановился у стола и произнес:

— Ас-саляму алейкум.

Голос у него был спокойный, в нем чувствовалась мягкая, но профессиональная уверенность. Произношение — почти без акцента. Шер-Ага чуть прищурился.

— Ва-алейкум ас-салям, — ответил он.

Офицер положил папку на стол и сел напротив. Движения у него были скупыми, точными. Он не суетился.