Книга Время, вперед!, страница 127 – Артём Март

Я не реагировал. Ручка скрипела. Строчка за строчкой. Слово за словом. Ковалёв молчал. Потом он вдруг поднялся и подошёл к моему столу. Встал рядом. Глянул сверху вниз на то, что я пишу. Я чувствовал его тень. Она падала на бумагу. Я подвинул лист, чтобы тень не мешала, и продолжил писать.

— Это какой-то рапорт? — прочел он. Потом удивленно приподнял брови. — Про Ашура? На кой черт ты пишешь про Ашура, Саша?

Я не ответил, заканчивая очередную мысль.

Ковалев не выдержал. Он всплеснул руками сокрушенно и отвернулся.

— Я, вообще-то, тоже занят, — сказал он. — У меня своих дел хватает! А ты тут, блин, про какого-то ссаного, никому ненужного пастуха что-то пишешь?

— Кстати, — я поднял взгляд, — ты еще что-нибудь о нем знаешь?

Ковалёв опешил. Отступил на шаг. Удивленно посмотрел на меня.

— Да я тебе уже все, что знал, про него рассказал!

Я помолчал. Пожал плечами.

— Ну хорошо, — сказал я, снова продолжая писать.

— Саша, — Ковалев оперся о стол. — Это обычный беженец. Простой афганец-пастух. Работает на жителей из кишлака. Тратить на него время — себе дороже!

Я не ответил. Вместо этого дописал до точки и отложил ручку. Только потом глянул на замбоя. Ковалёв отвёл взгляд.

— Вместо того чтобы заниматься работой на заставе, — забурчал он, — ты уделяешь слишком много внимания какому-то странному пастуху.

Я снова подвинул к себе написанное. Быстро пробежал глазами.

— Так. Ну-ка повтори еще раз, что ты про него рассказывал.

— Господи, — он опять всплеснул руками. — Да зачем?

Я зыркнул на него из-под слегка нахмурившихся бровей.

Ковалёв вздохнул. Отвернулся. Пошёл к своему столу. Сел. Я видел, как он сжал ручку. Как побелели костяшки его пальцев. Как он посмотрел в стол, чтобы куда-то деть свой взгляд. А потом он наконец заговорил раздражено:

— Два года назад появился. Приехал в Комар с сыном. Говорит, раньше жил в каком-то кишлаке, в Тахаре. Работал с геологами до войны. А как закрутилось, то стал бегать от душманов туда-сюда, пока, наконец, не осел здесь. Все.

Я кивнул, проверяя свои записи. Ковалёв смотрел на меня. Потом спросил:

— А что? У тебя есть основания в чем-то его подозревать? Он же калека, Селихов! Безобидный как… Как вот этот вот стул!

— Стулом, — проговорил я, задумчиво глядя на свою писанину, — при определенном желании можно и череп проломить.

Ковалёв вздохнул. Молча опустил взгляд. Я вернулся к написанному. Принялся работать дальше. Ручка вновь заскрипела по бумаге. В кабинете было тихо. Только лампа по-прежнему отбрасывала желтые пятна, и тикали часы.

* * *

Ковалёв вышел из канцелярии и остановился на крыльце.

Ночь опустилась на заставу тихо и совсем незаметно. Где-то далеко, за дувалом, лаяла собака. Потом замолчала. Ковалёв постоял немного, вдыхая густой летний воздух. В голове всё ещё звучал голос Селихова. Спокойный, отстраненный и властный. Этот его голос… этот его тон раздражал Ковалева больше всего. Не слова, не приказы. А именно тон. Будто Селихов знал что-то такое, что было недозволенно знать Ковалеву. Будто бы новоиспеченный начальник заставы знал все лучше всех.

Ковалёв спустился с крыльца. Прошёл через двор. Курилка стояла в углу, у навеса, под которым покоилась заставская шишига, мелькала в темноте светлыми листами шиферной крыши.