Книга Время, вперед!, страница 41 – Артём Март

Костин держал в руках полотенце, которое притащил, наверное, из палаты. Завьялов ковырял носком тапка шов на полу и старался не встречаться взглядом с прапорщиком.

— Товарищ прапорщик, вы как? — негромко спросил Костин и шагнул ближе.

Дементьев отмахнулся.

— Этот… — прохрипел он. — Этот гад как-то все понял… Чашки поменял, сволочь… Видать… Видать, пока я за ложкой ходил!

Он отлепился от стены, сделал шаг и снова остановился. В ногах все еще стояла слабость, в животе — пустота, в голове — злость. Такая злость, от которой сводило скулы.

— П-падла, — пробормотал он. — Ну все… Это, сука, война…

Костин покосился на Завьялова, тот пожал плечами.

— Ну, может… — предположил Завьялов. — Может, так случайно вышло? Чашки-то все одинаковые…

— Случайно? — Дементьев зло глянул на него. — У него случайностей не бывает! Это ты у нас случайный на свет выродился! А он — тварь расчётливая.

Он отошёл к стене, сел на корточки, привалился спиной к холодному кафелю. Полотенце, которое протянул Костин, он принял и приложил к лицу. Оно пахло стиральным порошком и чем-то кислым.

Костин снова переглянулся с Завьяловым.

Дементьев же устало уронил голову и прикрыл глаза.

Шаги в коридоре заставили его открыть их обратно. К уборной кто-то приближался.

Прапорщик быстро, с трудом принялся подниматься, бойцы подхватили его под руки, чтобы помочь.

Звук шагов прекратился. Дементьев поднял взгляд.

Перед ним, шагах в пяти, стоял один сержант из соседней палаты. Дементьев был с ним знаком. Грузный, с бычьей шеей, вечно хмурый, сержант уставился на прапорщика.

Его звали Родиком. Родиком Лыткиным.

— Чего уставился? — рявкнул прапорщик. — Шагай мимо.

Родион не ушёл. Он смотрел на него исподлобья.

— Это ты устроил? В столовой? — спросил он. — Селихова хотел отравить?

— Не ты, а вы, — процедил прапор. — Со старшим по званию говоришь, щегол. И вообще — тебе какое дело?

Родион хмыкнул.

— Да просто… просто этот прапорщик Селихов меня достал. Да и вас, как я вижу, тоже.

Нина вошла после обеда.

Я лежал на койке, заложив руку за голову и глядя в потолок.

В палате было тихо, только Гусев шуршал страницами какого-то старого журнала. Остальные дремали. Лопатина и вовсе не было в палате.

Нина несла перед собой лоток с бинтами, ножницами и пузырьком антисептика. Она поставила лоток на тумбочку и отрывисто сказала:

— Я повязку поменять.

Я сел, спустил ноги. Стянул с себя фуфайку. Нина осмотрела старую повязку. Потом принялась вскрывать и разматывать её. Пальцы у неё двигались резко, дёргали ткань, и я почувствовал, как присохший участок бинта слишком резко отходит от раны, беспокоя швы. Я стиснул зубы от краткой вспышки боли, но она заметила это.

— Простите, — бросила она, не поднимая глаз.

— Ничего.

Она продолжила. Я смотрел в окно. Потом взглянул на девушку. Заметил, как она хмурится, как поджаты её губы. Обычно она работала мягче. Сегодня — будто срывала на мне какую-то свою досаду. Я не торопил. Ждал.

Когда она потянулась за чистой салфеткой, я спросил:

— Нина, вы сделали, что я просил?

Она мельком глянула на меня, потом снова на рану.

— Сделала… — кратко и как-то нехотя бросила она.

— И что-нибудь узнали?

Нина промолчала. Обработала края раны, наложила свежий бинт. Её пальцы уже не дрожали, но оставались напряжёнными.