Книга Печать пожирателя 11, страница 54 – Илья Соломенный

На несколько драгоценных секунд вороны создали хаос — и передышку для нас.

— Прорываемся! — крикнул я Волкову, готовясь ринуться в образовавшийся проход.

Но Курташин был спокоен.

Он наблюдал за битвой, и его пальцы сплелись в странном, незнакомом жесте. Не рунном, не шаманском — что-то иное, геометрически точное и чужеродное…

Но при этом очень знакомое…

— Один из двух, — проговорил барон, и его голос приобрёл металлический оттенок.

Пространство вокруг Мунина сжалось. Не силовое поле, не клетка — сама реальность сложилась вокруг него, как лист бумаги. Я увидел, как мой маледикт, только что яростно сражавшийся, вдруг замер, его хитиновый панцирь покрылся сетью мерцающих линий. Он издал звук — не птичий крик, а полный боли и ужаса скрежет — и затем просто исчез!

Хугин, видя это, отшатнулся с оглушительным карканьем, полным животного страха, и, метнувшись к разбитому окну, выпорхнул в ночь.

Предатель? Нет, это был инстинкт самосохранения — и моя команда. Я понял, что против этой силы ему не устоять.

Курташин повернул к нам свой безразличный взгляд и просто… качнул головой.

И тогда мир перевернулся, смешался — и превратился в мешанину образов.

Это не была иллюзия в привычном смысле. Моё магическое зрение, обычно пробивающее любые обманы, среагировало дикой болью. Оно показывало мне всё ту же больницу, но наложенную на какую-то иную реальность — бледную, размытую.

Я видел стены, но сквозь них проступали другие очертания. Я видел Волкова, но его фигура двоилась и троилась. Звуки смешались в какофонию — рёв одержимых, шум ветра, чьи-то голоса из прошлого, свист моей «Ласточки»… Запахи — лекарства, кровь, озон — переплелись с ароматом скошенной травы из моего поместья и пылью древних архивов.

И сквозь этот хаос пробилось что-то знакомое. До мурашек знакомое!

Эта манера искажать реальность, этот специфический почерк… Я сталкивался с этим. Но где?

— Держись за меня! — закричал я Волкову, пытаясь пробиться к нему сквозь наваждение. Но его рука, которую я схватил, оказалась пустотой. Я обернулся и увидел, как его фигура растворяется, как дым, а на её месте возникает силуэт Игоря Тернавского, умирающего на асфальте.

Я зажмурился, пытаясь отсечь ложные образы, полагаясь только на внутреннее чутьё, на Искру, на магическое зрение. Но и это бунтовало, свечение вокруг мерцало и искажалось, подчиняясь чужой воле…

Я отчаянно пытался найти якорь, точку опоры в этом безумии — но почва уходила из-под ног в прямом смысле. Пол подо мной поплыл, расплылся, потерял твёрдость.

И вдруг всё оборвалось.

Звуки, запахи, образы — всё схлопнулось в одну точку и исчезло.

Я стоял — в абсолютной тишине и абсолютной пустоте.

Бесконечное, безграничное белое пространство простиралось вокруг меня во всех направлениях. Не было ни пола, ни потолка, ни стен. Не было света и тени. Не было ничего. Только я. И оглушающая, всепоглощающая белизна…

* * *

Белизна взорвалась вспышкой алой ярости.

Я рванул вперёд, кулак, сжатый для удара, впился во что-то твёрдое и шершавое. Боль, острая и отрезвляющая, отозвалась в костяшках. Рёв, который вырвался из моего горла, был полон не столько боли, сколько бессильного гнева. Он оглушительно громко прокатился по маленькому, пустому помещению и упёрся в голые стены.