Книга Игра переходит в эндшпиль, страница 129 – Алексей Махров

Вернувшись к столу, я приступил к изучению «генеральского архива». Материалы Вальзам–Йорга выглядели почти безличными, но чем дольше я вчитывался, тем яснее понимал то, чего в сводках обычно не пишут. Дивизия удерживает рубеж. Батальон понёс тяжёлые потери, но сохраняет боеспособность. Снабжение затруднено. Связь с соседями прерывалась. Противник проявляет повышенную активность. Требуется уточнение обстановки. Все эти фразы были вежливыми масками, натянутыми на оскал войны. «Удерживает рубеж» могло означать, что люди стоят в промёрзших ячейках, потому что ни у кого не осталось сил даже отступать. «Сохраняет боеспособность» могло означать один исправный «МГ–34», два ящика патронов и командира роты, который сутки не знает, жив ли сосед справа. «Снабжение затруднено» могло означать, что хлеб не подвезли, лошади пали, машины встали, раненых не вынесли.

Вот об этом хотелось написать сразу и прямо. Не о морозе как удобном враге, не о русской зиме как оправдании, не о том, что война на Востоке оказалась сложнее, чем рассчитывали в штабах, а о цепочке самообманов, где каждый следующий был понятнее предыдущего и потому казался невинным. Сначала противника считали почти разбитым. Затем решили, что он не успеет восстановиться. Затем уверили себя, что русские атаки — это судороги, а не начало контрнаступления. Затем приняли усталость своих частей за временную неприятность. Затем списали ошибки снабжения на погоду, потерю связи на случайность, жертвы личного состава на неизбежность, страх на недостаток дисциплины, и в конце этой цепочки появился мороз, которому оказалось удобнее всего предъявить счёт за всё. Но так не мог писать Вернер Шварц. По крайней мере, не с первой строки. Так мог думать человек, слишком хорошо понимающий, что любая армия сначала проигрывает не бой, а правду о себе.

Я положил перед собой первый лист и вывел по–немецки несколько слов, медленно, аккуратно: «Личные наблюдения о декабрьских боях лейтенанта Вернера Шварца». Посмотрел на строку, нахмурился, перечеркнул. Слишком плоско, слишком похоже на школьное сочинение. Написал заново: «Замечания о действиях частей в декабрьских боях». Снова остановился. Слишком по штабному. Вальзам–Йорг не этого от меня хочет. Ему нужны не красивые заголовки, а голос человека, который видел, как ломается рота, но ещё способен объяснить, почему это произошло. Я отодвинул лист, взял другой и написал проще: «Записка лейтенанта Вернера Шварца о декабрьских боях под Ярцево и общих выводах из них». Это уже было ближе. Не блестяще, не литературно, без лишней позы, с привязкой к месту и опыту.

Затем началась настоящая работа. Не писать — отбирать. Не вспоминать — ограничивать себя. Не искать сильнейшую фразу — искать допустимую. Я быстро понял, что главный враг сидит в моей собственной голове, где слишком легко выстраивались формулировки, от которых Вальзам–Йорг мог вызвать адъютанта и распорядиться узнать о лейтенанте Шварце чуть больше, чем было указано в отпускных бумагах. «Стратегическая недооценка глубины русского сопротивления» — слишком высоко. «Кризис оперативного темпа» — слишком современно и слишком далеко от окопа. «Избыточная вера в окончательность победы» — уже лучше, но всё равно похоже на человека, который видел не только декабрьскую катастрофу, а карту всей войны. «Части оказались вынуждены продолжать наступательную войну средствами, пригодными только для удержания, а удерживать позиции приказами, написанными для наступления» — хорошая мысль, но слишком красивая. Я перечеркнул её с настоящей досадой. Иногда самая точная фраза становится опасной именно потому, что слишком точна.