Книга Игра переходит в эндшпиль, страница 131 – Алексей Махров

«Виденное лично» давалось проще всего и одновременно требовало самой строгой узды. Шварц видел не всю войну. Шварц видел свой участок, свою роту, соседей, дороги, деревни, русские атаки, отходы, мороз, раненых, скрип снега под сапогами, пальцы, не слушающиеся при перезарядке, лошадиные трупы у обочины, солдата, который в рапорте числится живым и в строю, а на деле сидит у холодной печной трубы с глазами человека, уже ушедшего далеко внутрь себя. Я мог дать этим картинкам плотность, потому что любой фронтовик пишет сначала не понятиями, а предметами. Патронные ящики, которые не донесли до переднего дома. Рукавицы, промокшие и заледеневшие. Повозка, застрявшая в колее. Ротный, который ждёт приказа на отход, хотя уже знает, что приказ опоздает. Но нельзя было слишком увлекаться художеством. В записке для генерала живые детали нужны не ради красоты, а как доказательства.

Я написал о том, что холод становился смертельным не сам по себе, а когда соединялся с усталостью, недосыпом, нехваткой горячей пищи, потерей связи, отсутствием тёплого укрытия и невозможностью быстро ротировать подразделения. Написал о том, что в декабре многие люди держались не благодаря приказам, а вопреки разрыву между приказом и обстановкой, потому что младшие командиры на местах закрывали своим упрямством прорехи, которые в сводках выглядели как временные трудности. Написал, что боеспособность нельзя считать только по числу винтовок и пулемётов, потому что взвод с тридцатью солдатами на бумаге может оказаться слабее отделения, если эти тридцать не спали двое суток, не ели горячего и не знают, что происходит слева. Перечитал и заменил «взвод с тридцатью солдатами» на «взвод полного списочного состава». Так было суше, в немецком стиле. Меньше моего «родного» голоса.

Во второй части, о повторявшемся на разных участках, я чуть не сорвался в настоящую аналитику. Слишком удобно было написать, что немецкая армия столкнулась с пределом собственных сил, что быстрая война упёрлась не только в пространство, но и в уверенность победителя, что Восточный фронт начал учить Вермахт тому, чему тот не хотел учиться после Польши и Франции. Всё это было правдой или почти правдой, но не правдой Вернера Шварца. Шварц мог заметить повторяемость более приземлённо: на разных участках рапорты запаздывали, приказы приходили к обстановке вчерашнего дня, дороги на карте не соответствовали дорогам под колёсами, русские удары малыми группами нарушали связь сильнее, чем ожидалось, а соседние части слишком поздно узнавали друг о друге правду. Он мог написать, что фраза «позиции удерживаются» требует пояснения: почему удерживаются, кем удерживаются, насколько долго могут удерживаться и есть ли путь для снабжения и вывоза раненых. Это было сильно, но не чрезмерно. Это было то, что фронтовик мог понять без академии.

Я остановился на фразе: «Одинаковая линия на карте может скрывать разное состояние частей». Она мне понравилась и сразу показалась опасной. Вальзам–Йорг сам говорил почти об этом, задавая вопросы про рапорты, и такая фраза могла сыграть на его интерес. Но она не выходила за границы. Её мог произнести человек, которого заставили несколько раз держать участок, когда сосед справа уже перестал отвечать. Я оставил. Ниже добавил: «Младший командир раньше штаба замечает, когда часть сохраняет положение, но теряет способность выполнять следующий приказ». Это уже годилось. Сухо, неприятно, полезно. Не записка мрачного литератора, а рабочее наблюдение человека, которому приходилось смотреть на солдат не из окна штаба, а в упор, с расстояния вытянутой руки.