Книга Игра переходит в эндшпиль, страница 52 – Алексей Махров

— Умный и храбрый враг опаснее глупого.

— Вы снова превращаете нравственный вопрос в практический.

— Практические вопросы реже обманывают.

Корф поднялся, подошёл к окну и остановился спиной ко мне. Солнце теперь светило прямо в стекло, обрисовывая его широкую фигуру тёмным силуэтом. Внизу по улице шёл строй солдат, одинаково выбрасывающих ноги. Команды до третьего этажа не доносились, но я видел, как впереди шагал унтер-офицер и время от времени поворачивал голову, проверяя строй.

— Вы верите в случайности? — спросил Корф.

— Иногда.

— А я нет.

Он положил ладонь на оконную раму и продолжил, не оборачиваясь:

— Вас отправили на Восточный фронт. Вы выжили. Ваша дивизия погибла. Вы выжили. На вас напали поляки. Вы выжили.

Корф сделал паузу.

— Вас допрашивал я. Вы опять выжили.

Последняя фраза прозвучала почти как признание в намерении, хотя формально он не сказал ничего угрожающего.

— Вам не кажется это странным? — спросил Корф, повернув голову.

Мне стало по-настоящему неуютно. Не потому, что он располагал доказательствами. Корф озвучил мысль, которая иногда приходила мне самому в редкие спокойные минуты. Слишком много раз смерть проходила рядом. Пули попадали в тех, кто стоял в полуметре. Враги ошибались, оружие давало сбой, помощь приходила в последний момент, а я продолжал жить и вмешиваться в историю.

— Если перечислить только опасности и не упоминать тысячи обычных часов между ними, жизнь любого фронтовика покажется невероятной, — ответил я.

— Тысячи других фронтовиков погибли.

— Значит, им не повезло.

— Вы верите в судьбу и одновременно объясняете всё везением?

— Я сказал, что иногда верю в судьбу.

— А сейчас?

— Сейчас мне кажется, что вы пытаетесь заставить меня признать собственную исключительность.

Корф наконец отвернулся от окна и посмотрел прямо на меня.

— А вы себя исключительным не считаете?

— Нет.

— Ложь.

Слово прозвучало спокойно, без нажима.

— Почему?

— Обычный человек после нескольких таких случаев старается больше не рисковать. Он радуется спасению, благодарит Бога, бережёт себя и ищет тихое место. Вы поступаете наоборот. Каждое спасение воспринимаете не как разрешение остановиться, а как доказательство, что способны идти дальше. Так ведёт себя человек, уверенный, что ему позволено больше остальных.

— Или человек, которому больше остальных нужно сделать.

— Это одно и то же, только сформулированное благороднее.

— Вы говорите о себе, герр штурмбанфюрер?

Корф замер. Вопрос вырвался намеренно, но я всё равно почувствовал, как внутри сжалось. До сих пор он вскрывал меня, менял темы, ставил задачи и оценивал реакции. Я впервые направил тот же инструмент против него.

Через секунду Корф улыбнулся.

— Возможно. Мне тоже случалось выживать там, где другие погибали. Я тоже долго считал это доказательством особого предназначения. Потом понял, что предназначение — удобное слово для честолюбия. Человек хочет власти, победы и права решать, но говорит себе, что выполняет великую задачу. Так легче смотреть в зеркало.

— И вы перестали верить в предназначение?

— Нет. Я перестал притворяться, что оно существует независимо от моих желаний.

Он вернулся к креслу, но не сел, а остановился рядом, положив руку на спинку.

— Знаете, Шварц, вы мне нравитесь.

Это прозвучало почти как угроза.