Книга Игра переходит в эндшпиль, страница 55 – Алексей Махров

Я свернул на Брестскую, и госпиталь, серое трёхэтажное здание с лепниной на фасаде, показался из–за поворота, окружённый невысоким кованым забором, за которым виднелся запущенный сад с голыми ветвями деревьев, устремлёнными в холодное небо, словно просящими о пощаде. У входа, на крыльце, стоял часовой, который проводил меня скучающим взглядом и лениво отступил в сторону, давая пройти, даже не спросив документов.

Я шагнул в тёплый, пахнущий хлоркой и чем–то горько–лекарственным полумрак вестибюля. Дежурная сестра, та самая фрау Бергер с ганноверским акцентом, сидела за стойкой и перебирала какие–то бумаги. Увидев меня, она подняла голову и улыбнулась, но улыбка её была скорее усталой, чем приветливой.

— А, герр лейтенант, снова вы, — сказала она, и голос её звучал ровно, без особого энтузиазма, словно она привыкла к тому, что посетители приходят и уходят, и каждый новый визит — лишь очередная строка в бесконечном журнале регистрации. — Ваш товарищ проснулся и даже позавтракал, если можно так назвать то, что у нас подают на завтрак. Бульон и пара сухариков, вот и вся еда. Давать ему принесенные вами пирожки врач запретил. Клаус ругался, как извозчик, потому что хотел яичницы с беконом. Я сказала ему, что если он будет так громко возмущаться, то врачи продлят ему постельный режим на неделю дольше, чем положено. И он притих, но ненадолго, как я поняла. Потому что характер у него, скажу я вам, герр лейтенант, далеко не ангельский.

Я улыбнулся в ответ, представив Петю, вынужденно прикованного к больничной койке и возмущающегося по поводу скудного пайка.

— Я могу его увидеть, фрау Бергер? — максимально вежливо спросил я.

Медсестра махнула рукой с видом человека, который давно перестал спорить с посетителями.

— Вам, герр лейтенант, нужно подняться на второй этаж, палата двадцать семь, лестница в конце коридора. Только снимите шинель и наденьте халат — вот там, в углу, на вешалке. И прошу вас — не более получаса, потому что у нас госпиталь, а не клуб для офицерских посиделок.

Я переоделся, поднялся по лестнице, ступая по скрипучим деревянным ступеням, покрытым тонкой красной дорожкой, и в коридоре второго этажа меня встретил запах йода и перекиси водорода. И это было почти приятно, потому что напомнило запах московского госпиталя и медсестру Анну Ивановну, выходившую меня после тяжелого ранения. Я даже задержался на несколько секунд в коридоре, втягивая ноздрями больничный воздух, такой простой и понятный, как хороший знак.

Палата двадцать семь оказалась маленькой, на две койки, из которых вторая была пуста. Валуев лежал на правом боку, лицом ко мне, и его левая рука, перевязанная белым бинтом, покоилась поверх одеяла, как выброшенный на берег корабль, потерпевший крушение, но всё ещё удерживающийся на плаву.

— Ну, здорово, пионер, — сказал он хрипловатым голосом, в котором, несмотря на слабость, чувствовалась привычная насмешка, и я заметил, что под глазами у него залегли тени, а на лице, обычно румяном, теперь проступила нездоровая бледность, как у человека, который потерял слишком много крови и ещё не успел восстановить силы. — Пришёл проведать старого друга, пока он тут, в этой богадельне, медленно умирает от скуки и невкусной еды?

— Здорово, Петь! — ответил я. — Рад, что ты в добром расположении духа, бодр и весел!