Книга Игра переходит в эндшпиль, страница 58 – Алексей Махров

— Иди, — сказал Пётр, и голос его, хоть и был слабым, звучал твёрдо, как команда, которую не обсуждают. — Только будь осторожен. Если увидишь что–то подозрительное, не рискуй. Спецоружие — это хорошо, но не настолько, чтобы умирать за него.

Я кивнул, поднялся, чувствуя, как майка прилипает к спине от пота, который выступил за время разговора, и двинулся к двери.

— Игорь, — окликнул меня Пётр, когда я уже взялся за ручку двери, и я обернулся, увидев, как он смотрит на меня с тем выражением, которое я не мог описать словами, но которое чувствовал кожей, как холодный ветер перед грозой. — Ты справишься. Мы справимся. Просто помни, что ты не один, даже когда тебе кажется, что за тобой следят со всех сторон. Я здесь, в госпитале, но я с тобой. У тебя есть задание, и ты его выполнишь, потому что ты это умеешь, и я тебе доверяю.

Я ничего не ответил, потому что слова были лишними, и вышел в коридор, где больничная тишина, нарушаемая только далёким звоном посуды из столовой, накрыла меня своей ватной тяжестью, и я пошёл к лестнице, чувствуя, как шаги мои гулко отдаются в пустом пространстве.

Февральский воздух на улице снова ударил в лицо, но на этот раз я воспринял его не как врага, а как союзника, потому что холод отрезвлял, прояснял мысли, заставлял сосредоточиться на главном и отбросить лишнее, как ветер сдувает сухие листья с веток, оставляя только голый каркас, на котором видна каждая трещина, каждая неровность.

Дорога к старой квартире на Юбилейной заняла не больше десяти минут, но за эти десять минут я успел прокрутить в голове маршрут, возможные точки наблюдения, места, где может ждать засада, и пути отхода, если что–то пойдёт не так, и, хотя ничего подозрительного я не заметил, чувство, что за мной наблюдают, вернулось с новой силой, как только я свернул на знакомую улицу, где каждый дом, каждый подъезд, каждое окно казались мне теперь частью вражеской территории.

У дома номер тринадцать я остановился и несколько секунд просто стоял, глядя на то, что осталось от вчерашней ночи. «Шкода», стоявшая у подъезда с откинутым бортом и простреленным капотом, была вся в выбоинах от пуль, и возле правого переднего колеса, где я добил Бесагу, на снегу темнело большое бурое пятно, уже покрывшееся тонкой коркой льда, которое казалось не просто пятном, а чёрной меткой, которую кто–то поставил на этом месте, чтобы все знали, что здесь произошло что–то страшное.

И тут я увидел её.

Сначала я не понял, что это за фигура, стоящая возле угла дома, потому что она была почти невидима в тени, и только движение, едва заметное, как взмах ресниц, привлекло моё внимание и заставило присмотреться.

Лотта.

Женщина была одета совсем по–другому, — на ней были тёмно–синее пальто из дорогого сукна, с меховым воротником из чернобурки, маленькая шляпка с вуалью, приколотая к волосам, уложенным в аккуратные волны, сапожки на невысоком каблуке, выглядящие новыми и блестящими даже в тусклом свете февральского дня. Но я узнал ее, даже не видя лица под вуалью — по фигуре, по манере стоять, чуть склонив голову набок.

Первая мысль, которая пришла в голову, была тревожной: что она делает здесь, у нашего подъезда, через несколько часов после того, как здесь произошла перестрелка? Ночью я видел её в толпе зевак, закутанной в старый полушубок, но не придал этому особого значения, потому что многие вышли посмотреть на последствия стрельбы и на эсэсовцев, которые оцепили дом. Но сейчас она стояла здесь, в дорогой одежде, и не выглядела случайной прохожей.