Книга Игра переходит в эндшпиль, страница 97 – Алексей Махров

— Наглец, — с удовольствием констатировал Грёбен и уравнял.

Крупье кивнул.

— Вскрывайтесь, господа.

Грёбен перевернул даму и короля. Две пары. Он действительно поймал короля на ривере и решил, что теперь впереди.

Я открыл свои семёрки.

— Три семёрки, — объявил крупье. — Банк лейтенанту Шварцу.

Грёбен секунду смотрел на карты, потом хлопнул себя по лбу ладонью.

— Вот сукин сын! — восхищённо пророкотал он. — Сидел с тройкой с самого флопа и молчал, как грешник на исповеди!

Павленко недовольно шевельнул усами.

— Буркхард, осторожнее с выражениями. Вы говорите о нашем госте.

— Я говорю с уважением, Манфред, — заверил Грёбен, поднимая руки. — С большим уважением. Молодой человек умеет ждать.

— Умение ждать ещё не делает человека умным, — заметил Вальзам–Йорг, глядя на меня с новым интересом. — Однако избавляет от многих глупостей.

— К сожалению, не от всех, — пробормотал Павленко, и я прекрасно понял, какую именно мою глупость он вспомнил.

Игра продолжилась. Несколько следующих раздач ушли без крупных столкновений. Мне приходил мусор: двойка и девятка разномастные, валет с четвёркой, король с тройкой. Я сбрасывал, не изображая расстройства. Вальзам–Йорг забрал небольшой банк у Павленко на паре валетов. Эльзнер один раз красиво выбил Грёбена ставкой на терне, хотя, судя по вскрытию, у него самого была всего лишь средняя пара. Грёбен потребовал ещё коньяку и начал ворчать на судьбу, крупье, карты, погоду, штабные таблицы и вообще всё устройство мироздания, которое почему–то не желало уважать его тягу к широкой игре.

Именно на одной из этих спокойных раздач, когда я сбросил до флопа, а Вальзам–Йорг и Павленко остались против Эльзнера, разговор свернул туда, куда ему, видимо, суждено было свернуть. Флоп лёг сухой: десятка треф, пятёрка бубен, двойка пик. Вальзам–Йорг поставил мало. Павленко уравнял. Эльзнер сбросил, но остался слушать.

— Сухие карты, сухой вечер, и сухие дороги будут только во сне, — проворчал Грёбен, глядя на свой бокал. — А от нас опять требуют сводки по транспорту. Сколько грузовиков на ходу, сколько в ремонте, сколько можно перебросить, сколько нельзя. Будто весной вся эта проклятая земля не превратится в кашу.

— Земля не обязана учитывать удобство штабов, — ровно заметил Эльзнер.

— Вот именно, — подхватил Грёбен. — А наверху всё считают, считают, считают. Хотя даже официанты знают, что весной «Центр» будет латать сапоги, а не наступать.

Вальзам–Йорг поднял глаза от карт. Не резко. Не испуганно. Скорее так, как учитель смотрит на ученика, который в пятый раз делает одну и ту же грамматическую ошибку.

— Официанты вообще знают слишком много, Буркхард, — холодно произнёс он. — Именно поэтому умные люди не доверяют разговорам официантов.

— Да бросьте, Фридхельм, — поморщился Грёбен. — Половина Минска говорит об одном и том же.

— Половина Минска говорит то, что ей удобно говорить, — отрезал Вальзам–Йорг и передвинул фишки. — Повышаю.

Павленко посмотрел на него, потом на стол. Терн оказался тузом червей. Игнат Михайлович чуть скривил губы и уравнял.

Я не стал разворачивать эту фразу у себя в голове. Не стал снова раскладывать всё по полочкам. Просто поставил маленькую мысленную галочку рядом с тем, что уже лежало на своей полке. Ещё одно подтверждение. Не новое знание, а именно подтверждение.