Книга Линия иной судьбы 4, страница 103 – Дмитрий Соловей

Доцент с недовольным выражением лица сообщил:

— Да... Конечно, Пётр Иванович. Исключительно по билету.

В итоге мне даже не пришлось напрягаться. Преподаватель выслушал мой ответ по билету, не посмел задать ни единого коварного вопроса сверху и вывел в зачётке «отлично».

И вот сессия наконец осталась позади, я официально переведён на пятый курс. Вернее, буду переведён после летней производственной практики. Насчёт места её проведения я даже не пытался гадать. Каждый год у меня случались сюрпризы, и этот не стал исключением.

Вот скажите, что у них за мода такая — обязательно на внедрение приглашать автора технологии? Ну, допустим, в Грозном моя помощь действительно не оказалась лишней, но гемостатическая губка настолько элементарна, что там трудно что-нибудь сделать не так при наличии всех необходимых компонентов. Кроме того, авторское свидетельство оформлено на троих — на меня, Ковалёва и Фролова. Но двух уважаемых профессоров беспокоить никто не стал. Зато на меня пришло солидное такое предписание.

Насчёт солидности я чистую правду говорю. Пакет был запечатан сургучной печатью и имел гриф «Секретно». Пришёл он прямиком из министерства. Меня настоятельно попросили отправиться в Москву, в закрытый «почтовый ящик», — в Институт биофизики Минздрава СССР. Военные медики вцепились в новую технологию мёртвой хваткой.

— Ну, полно тебе, Валя, не кисни, — Савелий Петрович, заметив мою постную физиономию, начал успокаивать. — В Краснодаре мы базу для полноценных опытов не потянем, а оборонка требует готовую партию к осени. В Москве оборудование серьёзное. Научные кадры — академики.

— Савелий Петрович, да что я там забыл среди академиков? — буркнул в ответ. — Я же просто студент. У них технологическая карта есть. Пусть варят.

— Вот они и будут варить, — заверил Ковалёв. — Заниматься внедрением и выпуском будут серьёзные люди, министерские чины. Ты им нужен просто для подстраховки, как автор идеи. Покрутишься там недели две, от силы три. Они тебе дневник практики подпишут — и свободен на все четыре стороны.

Две-три недели в закрытом НИИ — это, конечно, не два месяца на вредном производстве в Грозном. Но всё равно тошно.

Маме и бабушке я объявил, что отдыхать на море они будут до тех пор, пока я не вернусь из НИИ. А раз так, то выбирать жильё нужно вдумчиво и основательно. Лучше всё-таки остановиться в самом Геленджике, а в Голубую Бухту — присмотреть дачу по моему заданию — они спокойно съездят на такси.

К поездке мои дамы отнеслись со всей ответственностью. Были спешно куплены новые платья, лёгкие сарафаны и шляпы. Бабушка вознамерилась взять с собой часть домашней посуды, чтобы готовить исключительно самой. Я покладисто угукал на все их идеи относительно багажа, но вовремя предупредил о скромных размерах багажника «Победы». Всё-таки добрую половину места там занимали канистры с бензином и ящик с инструментами.

По пути в Геленджик мама с бабушкой всю дорогу восторженно озирались по сторонам. Глядя на них, я невольно испытывал смущение и лёгкий укол совести. Стыдно стало: ведь мог бы и раньше вывезти их покататься. Машин на дороге почти не было — лишь изредка навстречу попадались тяжело гружённые «ГАЗоны» со щебнем да редкие рейсовые автобусы.

Настоящее испытание началось ближе к побережью, когда дорога полезла круто вверх, закручиваясь в узкую нитку серпантина на Михайловском перевале. Вместо нормального шоссе под колёсами шуршал разбитый гравий, местами прихваченный свежим гудроном. «Победа» натужно ревела на второй передаче, штурмуя крутые повороты. С одной стороны нависала голая скала, с другой зиял ничем не огороженный обрыв.