Книга Линия иной судьбы 3, страница 72 – Дмитрий Соловей

— Картошку ты в кулинарную книгу запиши, Федя, — раздражённо буркнул я, провожая взглядом сгорбленную женщину в чёрном платке, которая всю неделю мыла за нами полы в лаборатории. — Кому мешает эта пожилая женщина? Оставьте её в покое. Мы тут комсомольцев ловим, а не техперсонал.

— Так инструкция же… Райком строго наказал проверять, а если наши попадутся…

— Если бы райком соображал, он бы нас в совместные патрули с милицией по Дубинке или Пашковке отправил, — в сердцах высказал я. — Там по вечерам честному человеку пройти страшно, уркаганы средь бела дня часы с рук срывают. Вот где комсомольская сила нужна — шпану по подворотням прижимать, чтобы люди спокойно домой ходили!

Я сердито махнул рукой в сторону собора.

— А мы тут стоим и караулим, не пошёл ли кто из молодых свечку поставить. Нашли, тоже мне, главных врагов советской власти!

Фёдор испуганно притих, озираясь по сторонам. В пятьдесят четвёртом году на улице такие речи не стоило произносить. Но я был слишком злой, чтобы в тот момент фильтровать каждое слово.

Слава богу, никто из студентов в этот день к собору не сунулся. Часам к одиннадцати, когда служба закончилась и прихожане начали расходиться, я написал на листке:«Нарушителей комсомольской дисциплины среди учащихся не выявлено», распустил пацанов и с чистой совестью пошагал в техникум.

Чтобы сдать рапорт, мне пришлось выстоять очередь. На столе у секретаря лежал свежий номер «Крокодила», раскрытый на очередной антирелигиозной карикатуре. Художник изобразил упитанного попа в расшитой рясе, который через лупу высматривал что-то среди пионеров, а из кармана у него вызывающе торчала сберкнижка с круглой суммой.

Наша местная «Советская Кубань» от центральных сатириков тоже не отставала. В рубрике «Наука против суеверий» как раз вышла статья какого-то доцента, который с жаром разоблачал различные «церковные чудеса», в том числе истории о плачущих иконах. Среди прочего автор на полном серьёзе расписывал химические реакции, способные давать на поверхности дерева бурые или красноватые подтёки, и доказывал читателю, что всякая мистика при ближайшем рассмотрении обязательно имеет вполне материальное объяснение.

Но куда больше меня удивлял сам тон прессы. Ещё совсем недавно о религии в газетах предпочитали говорить осторожно, а теперь, казалось, сверху словно повернули какой-то вентиль. И из каждого газетного листа полезли темы о «темноте», «пережитках прошлого» и «мракобесии», которые почему-то вдруг начали мешать и научному прогрессу, и воспитанию молодёжи.

Секретарь комитета мельком глянул в мой абсолютно чистый рапорт и недовольно поморщился.

— Что, Жериков, ни одного комсомольца не зафиксировал? Плохо ищешь. Пережитки прошлого сами себя не изживут! Нам работа нужна, а у тебя в отчёте тишь да гладь.

— Научно-технический прогресс — лучшее лекарство от суеверий, — заявил я с самым серьёзным видом.

И, не слушая возражений, развернулся и вышел из кабинета.

Как обычно у нас это бывает, начались «перегибы на местах». Вопреки закону, местные власти под разными предлогами начали закрывать церкви, которые Сталин разрешил открыть в годы войны. Комсомольские патрули не просто дежурили у церквей — они заходили внутрь, громко смеялись, фотографировали верующих, чтобы потом вывесить эти снимки на «доски позора» на заводах и в институтах. С верующих на улицах срывали крестики. Передовых рабочих и колхозников начали увольнять с работы или лишать премий только за то, что они крестили детей. Пожилых людей выгоняли из партийных и профсоюзных организаций. Активисты в станицах ходили по домам и требовали выбрасывать иконы.