Книга Линия иной судьбы 2, страница 125 – Дмитрий Соловей

— Пиши, Жериков. Прямо сейчас начинай. Состав, способ приготовления, где можно применять. Два дня тебе на это. А дальше разберёмся, куда отправлять. Если комиссия признает предложение годным и его примут к внедрению, нашему техникуму вполне могут выделить премию. И тебя без внимания не оставим.

Покинул кабинет директора я в смешанных чувствах.

Как бы мне не переборщить со своими рационализаторскими предложениями? И главное — они ведь действительно сами как-то выскакивают. То вроде не помню ничего из химии, то выдаю промежду прочим рецепт такого клея.

Память из будущего подбрасывала куски прошлой жизни в самый нужный момент.

Но главное — атмосфера в группе после этого заметно улучшилась. Ткачук так и не узнала, что я попутно подсунул директору рационализаторское предложение. Ей просто было в радость, что я пришёл на выручку, не стал злорадствовать и не бросил её в беде перед комсомольским бюро.

Отношения у нас, конечно, закадычными не стали, но лёд растаял, и шипеть мне вслед она перестала.

На самом деле не до того было, мы все какие-то дёрганые стали. В техникумах то и дело проводились экстренные комсомольские собрания на тему «повышения бдительности и борьбы с космополитизмом». В актовом зале читали доклады о раскрытых заграничных шпионах, и учащиеся сидели замерев, боясь лишний раз кашлянуть.

Как хорошо, что я больше не занимался стенгазетами. Их теперь заставляли перепроверять по нескольку раз, выискивая что-нибудь не то в политическом плане. Теперь каждое слово в стенгазетах приходилось взвешивать и согласовывать.

Особенно следили за заголовками. Одно дело написать «Наши отличники», а другое — неудачно сформулировать что-нибудь про международное положение. Естественно, никакого юмора, никаких фельетонов. Подписи под фотографиями проверяли в обязательном порядке. Кто на снимке, откуда взялся, почему именно его поставили рядом с передовиком, почему один товарищ улыбается, а другой нет.

Те плакаты Ткачук, которые едва не отвалились в вестибюле, могли стать для неё серьёзной проблемой. Хорошо, что всё обошлось, но в следующий раз я и сам десять раз подумаю, прежде чем ввязываться в нечто подобное.

Отношение ко мне у Ткачук снова испортилось, когда по радио исполнили песню Бориса — «Мой адрес — Советский Союз». И не один раз.

Радиокомитет сработал довольно оперативно. После ноябрьского концерта текст посмотрели, согласовали, а песню вскоре записали в студии. Потом её стали пускать в эфир по краснодарскому радио между сводками о передовиках производства, сообщениями о выполнении планов и прочей обязательной вещательной продукцией.

Конечно, песню прилично так «причесали» под требования эпохи. Темп немного замедлили, сделали его более величественным и распевным — примерно в духе Дунаевского.

Куплеты пел солист, а припев подхватывал хор. В целом исполнение вызывало у меня улыбку. Баянисты радиокомитета выводили залихватские проигрыши между куплетами, отчего песня местами начинала напоминать «Каким ты был, таким ты и остался».

Васька появление «Моего адреса — Советский Союз» по радио воспринял как само собой разумеющееся. А Федя с Гришей ходили довольные, словно сами приложили руку к её написанию. Да что там говорить — весь курс каким-то образом записал себя в соавторы. Наверное ещё и потому, что при объявлении песни по радио упоминали наш техникум, и этого оказалось достаточно, чтобы каждый учащийся первой группы «Аналитической химии» счёл себя хоть немного причастным к успеху.