Книга Линия иной судьбы 1, страница 105 – Дмитрий Соловей

Одно время я всерьёз подумывал о медицине. Профессия уважаемая, нужная при любом строе, да и знания из будущего могли бы здорово помочь. Но отказался от этой идеи. Я-то прекрасно знал, что впереди страну ждёт печально известное «Дело врачей», а биология превратится в место политических баталий.

На этом фоне с химией всё выглядело куда спокойнее.

В прошлой жизни диплома химика у меня не было. Зато имелась весьма бурная молодость. В лихие девяностые судьба свела меня с прикладной химией в таких обстоятельствах, о которых приличные люди обычно предпочитают не вспоминать. Приходилось разбираться в реактивах, очистке веществ, экстракции, перегонке и прочих тонкостях. Опыт, мягко говоря, своеобразный, но основы химии въелись в память намертво.

Теперь оставалось лишь превратить эти знания в нормальную профессию.

Советская химическая промышленность как раз стремительно росла. Стране требовались новые полимеры, удобрения, синтетический каучук, красители, лекарства, взрывчатые вещества и топливо. Государство охотно вкладывалось в химические институты и заводские лаборатории. И что особенно радовало — в химических формулах не искали скрытого буржуазного идеализма. Мне казалось, что это одна из немногих наук, где можно спокойно заниматься делом и не оглядываться на очередную идеологическую кампанию.

Весной меня приняли в комсомол. Как раз исполнилось четырнадцать — минимальный порог по Уставу, так что тянуть я не стал.

Никакой особой романтики в этом событии я, честно говоря, не видел. Как человек из будущего прекрасно понимал: без комсомольского билета дорога в хороший институт, а тем более в науку, становится заметно длиннее и извилистее.

Впрочем, и лицемерить не приходилось. После войны комсомол действительно держался совсем не на одних лозунгах. Ребята помогали колхозам, восстанавливали школы, собирали металлолом, устраивали воскресники, шефствовали над младшими классами. Для большинства это была обычная часть жизни, а не повинность.

Приём в комсомол проходил в районном комитете Усть-Лабинской. В кабинете, секретарь долго листал мою характеристику, задавал обязательные вопросы по Уставу и интересовался, почему я хочу вступить в ВЛКСМ. Я отвечал спокойно и без запинки. Подготовился заранее — память у меня была уже не детская, заучить канонические формулировки труда не составило.

Когда мне вручили маленький красный билет, я испытал удовлетворение. Ещё одна важная дверь в будущее открылась.

С этого дня общественных поручений заметно прибавилось. То помочь провести пионерский сбор, то выступить на школьной линейке, то организовать сбор макулатуры или съездить с агитбригадой на старой попутной «полуторке» в соседний хутор. Я не отлынивал. Пусть и цинично, но всё это действительно было полезно в плане будущей карьеры.

В мае комсомол кинул клич: району требовался металлолом. И мы с классом отправились его собирать. Это был совсем не тот унылый сбор дырявых вёдер и ржавых кроватей, каким он был в благополучном будущем. Весной пятидесятого года кубанская земля всё ещё щедро отдавала эхо недавней войны.

Наша группа на дребезжащей колхозной полуторке отправилась на окраину станицы, к старому полевому аэродрому, который немцы разбомбили ещё в сорок третьем. После освобождения там какое-то время базировались уже наши части, а разбитую технику потом просто стащили в глубокую балку. Теперь в нём ржавели обгоревшие остовы советских Ил-2, несколько искорёженных немецких «мессершмиттов» и горы всевозможного авиационного хлама. Для местных мальчишек это было любимое место для игр, а для государства — тысячи килограммов ценного металла.