Книга Линия иной судьбы 1, страница 88 – Дмитрий Соловей

Впрочем, у нас дома Серёга вёл себя иначе. Какое-то уважение к бабушке он всё же сохранил. Мама отдала им с Павлом большую спальню. У брата в Спасске уже появились свои приятели с завода. Они частенько собирались у нас дома, радуя бабу Лизу тем, что приносили с собой кто гитару, а кто редкую тогда мандолину.

По вечерам в комнате негромко пели, перебирая струны. Слушая их, бабушка снова вспоминала своего старшего сына Валентина, и тщетно пыталась разглядеть в Сергее если не его черты, то хотя бы благородство характера. Не думаю, что ей это удавалось — слишком много уличной грязи осело в душе двоюродного брата. Учился он с большим трудом, хотя какое-то усердие всё же проявлял, добросовестно зубря параграфы.

У меня проблем с учёбой не было вовсе. Скорее наоборот: взрослое сознание давало мне огромное преимущество перед одноклассниками, и это тоже вызывало глухое раздражение. В новой спасской школе меня невзлюбили сразу. Я приехал сюда уже пионером — нас торжественно принимали в декабре сорок пятого, ещё на Украине. Тот день, когда старшая пионервожатая, потерявшая на фронте правую руку по самый локоть, неловко, помогая себе зубами, повязывала мне блеклый галстук из дешёвого крашеного сатина, я запомнил на всю жизнь. Несмотря на то что я был человеком из будущего, для меня пионерский галстук стал настоящим символом, как и победа над фашистами.

Местные же пацаны, выросшие в глубоком дальневосточном тылу, смотрели на жизнь куда проще и циничнее. Война была для них далеко, на западе, а здешняя жизнь измерялась не подвигами, а пайками и лагерными законами. Моя успеваемость в сочетании с безукоризненно отглаженным пионерским галстуком казалась им вызывающим барским выпендрёжем.

— Ишь, правильный какой приехал, выскочка крапивная, — шипели за спиной на переменах переростки, которые в свои тринадцать лет еле читали по слогам и сидели на задних партах, сплёвывая махорочную слюну в кулак.

Серёга, который сам тянул учёбу из последних сил и отчаянно пытался стать своим среди дворовых авторитетов Слободки, из-за меня оказался в ловушке. Его новые приятели, с которыми он по вечерам околачивался у гаражей, открыто зубоскалили, подначивая:

— Слышь, Серый, а чего твой мелкий на уроках руку выше всех тянет? Самый идейный, да? Нам тут отличнички без надобности. Ты ему укорот-то дай.

От этих подначек брат багровел, возвращался домой злой как чёрт и до хруста сжимал зубы. Моя «правильность» резала глаза его новой компании и подтачивала авторитет, который он с таким трудом завоёвывал. Серёга понимал: защищать меня от побоев он обязан — всё-таки родня. Но разделить со мной славу «учительского любимчика» и «активиста» ему совершенно не хотелось.

Кого я по-настоящему радовал своим пионерским галстуком, так это директора школы. Наш контуженный фронтовик уцепился за меня как за спасательный круг. Он мгновенно нагрузил меня общественными поручениями: назначил ответственным за выпуск общешкольной стенгазеты, а вдобавок официально обязал принять в пионеры хотя бы половину класса к годовщине Октябрьской революции. А то нас всего четверо пионеров и этого катастрофически мало.

Угу. Задача из разряда научной фантастики. Особенно с учётом того, какой контингент здесь учился. Половину моих одноклассников впору было принимать не в пионеры, а сразу в воспитательно-трудовую колонию.