Книга Линия иной судьбы 1, страница 98 – Дмитрий Соловей

Максимум, на что хватало школьной самодеятельности, — это выставить того же Сеньку Козырева, чтобы он с мрачным видом пробубнил стихотворение про Сталинскую пятилетку.

По этой причине очередной новогодний вечер получился скучным и казённым. Пожалуй, это была лучшая в мире иллюстрация к будущей «Карнавальной ночи».

Николай Денисович минут тридцать добросовестно зачитывал положенный доклад — вроде бы о новогоднем празднике. В актовом зале было холодно. Изо рта шёл пар, пацаны молча переминались с ноги на ногу. Никто не бузил. Директор периодически обводил зал своим тяжёлым взглядом. Впрочем, даже этот скучный доклад не мог испортить главного. Настоящее чудо случилось на две недели раньше Нового года — шестнадцатого декабря, когда в стране наконец-то отменили хлебные карточки.

Накануне праздников в Спасске звенела музыка, но главным праздником был запах свежего хлеба. В первые дни после указа люди дурели от радости — хлеба в магазинах брали столько, сколько донести могли, пока просто не наелись от пуза после стольких лет нищеты и голода.

Впрочем, вместе с радостью в наш дом пришла и настоящая паника — только по другому поводу. Отмена карточек оказалась лишь половиной указа: тем же вечером четырнадцатого декабря по радио объявили о денежной реформе. Об этом я совершенно забыл, вернее, не помнил конкретную дату и год. С шестнадцатого по двадцать второе декабря все старые деньги полагалось обменять на новые — по курсу десять к одному. Льготно, один к одному, меняли только вклады в сберкассе, да и то не выше трёх тысяч.

Баба Лиза, услышав это, побелела и кинулась к своему заветному тайнику — старой жестяной банке из-под чая, где она собирала деньги, получаемые за смерть Шурасика. Почти все её сбережения лежали именно там, а не в сберкассе, до которой было полчаса пешком, да и доверия к «казённым деньгам» у бабушки отродясь не водилось.

— Пропало! — причитала она, дрожащими руками пересчитывая мятые купюры. — Это ж какие деньги были, а останется всего ничего!

Мама пыталась её успокоить. Ничего противозаконного в этом, конечно, не было: деньги свои, честно заработанные, обменять их баба Лиза имела полное право. Государство таким образом обесценило все «матрасные» сбережения по стране разом — чтобы прижать спекулянтов и разом убрать из оборота лишнюю денежную массу. Бабе Лизе от этого понимания легче не становилось.

Три дня бабушка не находила себе места. В итоге, конечно, отстояла длинную очередь и получила на руки новенькие, хрустящие купюры — ровно в десять раз меньше того, что откладывала.

— Ну и ладно, — вздохнула она наконец. — Хоть хлеб по карточкам больше давать не будут. Значит, отъедимся.

Зимой Павел из Владивостока приезжал редко. Холодно, да и дела у него там появились другие — комсомол, новые друзья, развлечения. Во время редких визитов он взахлёб рассказывал, что учёба интересная, и мама искренне радовалась.

Меня же одолевали смутные сомнения. Они полностью подтвердились, когда в начале мая Павел впервые отправился на настоящую полевую практику. Тот дядька-геолог, ехавший с нами в поезде и расписавший брату красоты этой профессии, оказался романтиком куда большим, чем брат.

Одно дело — слушать под стук вагонных колёс истории про костры, гитары и поиски золотых жил, и совсем другое — столкнуться с реальностью приморской тайги весной. Вместо таинственных открытий Павла ждал изнурительный, монотонный труд. С утра до вечера они с таким же взмыленным однокурсником таскали на себе тяжёлые рюкзаки с образцами породы, копали шурфы в полузамёрзшей липкой земле и по уши вязли в болотах. А с наступлением тепла проснулся главный кошмар дальневосточной тайги — гнус. Особенно свирепствовал таёжный мокрец, от которого не спасали ни плотные брезентовые штормовки, ни вонючая дёгтевая мазь.