Книга Линия иной судьбы 1, страница 100 – Дмитрий Соловей

Жалко, что мирная жизнь сорок восьмого года заканчивалась почти сразу за околицей. Камень-Рыболов жил в постоянном ожидании тревоги. За озером начинался Китай, где уже который год шла гражданская война, и о ней нам напоминали едва ли не ежедневно.

По дорогам то и дело проходили колонны военных машин, на станции разгружали эшелоны с техникой, а на улицах всё чаще попадались пограничники в зелёных фуражках. Взрослые негромко обсуждали очередных задержанных нарушителей границы, контрабандистов или перебежчиков с китайской стороны, а детям строго-настрого запрещали после темноты уходить к берегу Ханки. Иногда там выставляли дополнительные пограничные наряды, и тогда даже взрослые старались лишний раз не соваться к озеру.

Мама, как директор школы, знала обстановку лучше многих. На совещаниях ей всё чаще приходилось сидеть рядом с офицерами пограничных войск. Те постоянно говорили о бдительности.

Это напряжение постепенно проникало и в школу. Старшеклассники проходили военную подготовку под руководством военрука: маршировали, учились метать учебные гранаты, разбирали и собирали ППШ, копали окопы и стрелковые ячейки. Особенно доставалось Пашке. Из-за войны он оказался старше большинства своих одноклассников, уже состоял на воинском учёте и понимал, что до армии ему осталось совсем недолго.

Жизнь вокруг становилась всё более военной. Через станцию почти ежедневно проходили эшелоны с техникой и боеприпасами, на дорогах всё чаще встречались армейские колонны, а самолёты над посёлком появлялись с утра до вечера. На собраниях говорили о международной обстановке и необходимости быть начеку.

Павла осенью должны были призвать в армию — тут никаких сомнений не было. Весной его не трогали: он ещё учился в десятом классе, да и мамин авторитет, думаю, тоже сыграл свою роль. Но отсрочка заканчивалась вместе с выпускным.

И вдруг Пашка заявил, что собирается поступать в Хабаровское артиллерийское военное училище.

У матери и бабы Лизы сразу навернулись слёзы. Конечно же, вспомнили погибшего Шуру. Долго вздыхали, потом всё-таки решили, что пойти по стопам дяди — дело достойное.

После Пашкиного отъезда жизнь вошла в спокойную колею.Мама целиком ушла в школу, а я — в свои кружки, рыбалку и бесконечные походы на Ханку.

С каждым месяцем Камень-Рыболов нравился мне всё больше. После спасской тайги здешняя степь поначалу казалась скучной и пустой. Однако вскоре я понял, что у неё своя красота. Стоило подняться на любую сопку, как перед глазами открывалась Ханка — огромное озеро, больше похожее на море. В ветреную погоду противоположный берег исчезал в сизой дымке, и казалось, будто вода уходит прямо за горизонт.

Летом мы с пацанами из моего нового класса почти не вылезали с песчаных кос. Купались, ловили карасей, верхоглядов и сазанов, жгли костры и часами смотрели, как над озером проходят военные самолёты. Иногда лётчики нарочно снижались так низко, что казалось — ещё немного, и винт заденет макушки прибрежных ив. Мы дружно валились на песок и махали руками.

Гарнизон давно стал частью обычной жизни. По выходным в Доме офицеров крутили кино, а на праздниках играл военный оркестр.

Только взрослые всё чаще поглядывали на Ханку с тревогой. На другом берегу продолжалась гражданская война. Пока она оставалась где-то далеко, но разговоров о ней с каждым месяцем становилось всё больше. Пограничники всё чаще появлялись в посёлке, а мама, возвращаясь с районных совещаний, иногда надолго задумывалась и на мои расспросы отвечала привычным: