Книга Дева, муж и свекровь-дракониха, страница 60 – Дарья Адаревич

Теневой мастер делает неожиданный выпад и бросает в Ловласса кинжал. Ахаю, но Ловласс ловко перехватывает лезвие, налету. Замираю с приоткрытым ртом.

— Не разучился, — смеется теневой мастер, и на лице Ловласса проскальзывает тень улыбки.

— Рад, что ты приехал, — говорит Ловласс и поворачивается к нам. — Мы пообщаемся, не беспокойтесь. Матушка.

Ловласс уводит мастера из столовой. Идут рядом, сохраняя дистанцию, но даже слепой бы понял — они знакомы, почти друзья, ученик и учитель.

Свекровь застыла с приоткрытым ртом и смотрит вслед уходящему сыну. Двинуться с места не может. Что с ней такое?

— Свекровушка, — касаюсь ее локтя. — С вами все в порядке?

— Это он, — выдыхает свекровт. — Это он…

Смотрит на Ловласса, не отрываясь. Такого живого и веселого. Немного небрежного и свободного. Ловласс хлопает по плечу теневого мастера и кивает. Идет дальше.

— Как я могла не узнать, — свекровь садится за стол. — Моего мальчика.

Взгляд страшный, не от мира сего. Ее всю прямо трясет, глаза красные, но слез нет, как у человека, который за свою жизнь так много плакал, что слезы закончились. Присаживаюсь рядом со свекровью, придерживаю ее, чтобы еще, чего злого, не упала.

— Не знаю, что вы там подумали, — спешу я. — Но все не так.

— Проклятая девчонка, ты ничего не знаешь!

Я знаю больше, чем хотела бы.

— Ты должна бежать, — вдруг она хватает меня за ладонь. — Георг опасен!

— Это не так.

— Ты ничего не знаешь! Он убил своего брата и занял…

— Его брат жив, — перебиваю я, осознавая, что назад дороги уже не будет.

Наконец к нам возвращается довольный Ловласс. Подмигивает. Я бы подмигнула в ответ, да тут не до улыбок. Тебя, мой милый, кажется, раскрыли.

— Ты, — говорит свекровь, видя его. — Это ты.

— Я, — отвечает Ловласс сладко и гладко. — Георг Ловласс собственной персоной.

И свекровь бросается к нему на шею с объятиями, теплыми, материнскими. Блудный сын несколько секунд стоит истуканом, но потом медленно поднимает руки, обнимая мать в ответ.

— Ты жив, — бормочет она. — Ты живой.

— Да, мама. Это я.

Она гладит его по голове, как ребенка. Пальцы, дрожащие от накопившихся чувств, осторожно касаются его спутанных волос, и в этом жесте — бесконечная нежность, материнская любовь, тоска по потерянным годам. Это выглядит так неожиданно, так неестественно — и оттого сбивает с толку. Её движения мягки, почти ласковы, неестественные для свекровушки, но в них проскальзывает что-то пугающее. Знакомо пугающее. Я не понимаю, что происходит. Это не вяжется ни с её характером, ни с образом холодной, надменной женщины, держащей все под контролем, которую я привыкла видеть рядом с собой.

Моя свекровь, обычно холодная как мрамор, вдруг превращается в кого-то другого — трепетного, почти хрупкого. И всё это ради потерянного сына, который считался потерянным, брошенным, обречённым. Она держит его, прижимает к себе, как будто пытается восполнить все пропущенные годы за одно мгновение. Я отступаю в тень и жалею, что не выходит вжаться в стену, не хочу мешать.

Но всё меняется за один миг. Крохотный мир, переворачивающий мир.

Свекровь вдруг цепенеет и отступает — резко и напуганно. Её руки опускаются, плечи выпрямляются, лицо каменеет. Любящая мать исчезла — вернулась прежняя жестокая свекровь, которая привыкла все держать под контролем, даже свои чувства. Особенно чувства.