Книга Можно и так сказать, страница 34 – Анна Матвеева

Когда из рюкзака выпала вероломная Лиза, бывшие супруги преодолели едва ли половину второй дистанции.

Аркадий снова забрал у Руси книгу, и людям в чёрном, которые сидели прямо напротив, показалось, что симпатичная и явно не бедная парочка спорит, кому первым читать бестселлер года. Одна дама – скромно одетая, но с длинными алыми ногтями, – даже сделала пометку в телефоне: «“Можно и так сказать”. Лиза Андреева».

Аркадий листал книгу, морщась и вздрагивая, как будто у него брали кровь из всех пальцев по очереди.

На тот семинар для молодых писателей – единственный в его жизни! – Нурова уговорил поехать Великий Компилятор. Они не то чтобы дружили, но приятельствовали, а семинары требовалось вести обязательно в парах, а платили хорошо, а Великому Компилятору всегда нужны были деньги. Нуров всячески отказывался, он:

а) не считал себя педагогом;

б) категорически не верил в то, что каждый может научиться писать книги.

Соглашаясь провести семинар по литературному мастерству, он таким образом нарушал сразу два ключевых принципа своей профессиональной жизни – и это был, вообще говоря, серьёзный риск, потому что любое нарушение принципов тут же влекло за собой неприятные последствия, Нуров это знал как никто. Но то ли ему стало жаль Великого Компилятора с его вечно тощим кошельком, откуда вылетали только бумажки с предсказаниями из печенья, которые он почему-то хранил годами («Не стройте планы, стройте карьеру», «Живите и радуйтесь жизни», «Вас ждёт замечательный год»), то ли просто заскучал тогда один в апрельской Москве – Софья была на съёмках в Карелии… В общем, он через губу согласился и приехал в убитый подмосковный санаторий. Великий Компилятор был счастлив, вился вокруг него приветливым мотыльком и обещал незабываемую неделю.

В комнате, предоставленной Аркадию, стояли шаткий фанерный стол, болезненный стул, скрипучая кровать и сломанная тумбочка, а в ванной пахло прокисшими тряпками. Тогда он ещё не задумывался о том, что отсутствие комфорта может стать лекарством (сейчас, в вагоне поезда, прорезающего землю стремительным червём, он был в этом уверен), и мучительно страдал от каждого мелкобытового испытания. Но уже в первый час занятий понял, что это здесь далеко не самое страшное.

Самым страшным оказались занятия с семинаристами. Точнее сказать, с участниками семинара, поправил сам себя в воспоминаниях Аркадий (он то и дело себя всюду поправлял). Ещё в Москве Великий Компилятор прислал ему тексты участников, одобренных приёмной комиссией, и Нуров взвился едва не до небес, открыв первый же файл.

Это было чудовищно. Почти все работы участников были чудовищными, за исключением рассказов одной девочки с кривыми зубами, которая, к сожалению, любила улыбаться. Девочка писала прилично, и лучшее, что могли бы сделать для неё Аркадий и Великий Компилятор, – это оставить её в покое. «Вас учить – только портить», – пробормотал Аркадий, страдая от желудочных спазмов, приходивших после столовского завтрака неизменно, как заря после тёмной ночи. Девочка ещё раз показала ему свои страшные зубы и подсела ближе.

Участники присылали «для ознакомления» рассказы, сказки, стихи, и только одна из них – Анжела Воронова – отправила целый роман. Текст был бесконечным, тяжёлым, как будто целиком отлитым из металла, в нём не было ни абзацев, ни композиции, ни смысла. Чувствовалось, что Анжела (она выглядела совсем иначе тогда, вспомнил Аркадий – была худой, хмурой, носила длинную чёрную чёлку, и руки у неё были в цыпках) успела много что прочесть к моменту своей встречи с Нуровым, на которого взирала без всякого, кстати говоря, почтения. Из текста то здесь, то там торчали непереваренные фрагменты Платонова и Джойса, роман всё никак не заканчивался, кто там кому приходится и отчего страдает, невозможно было ни понять, ни усвоить. Аркадий перелистывал страницу, и очередная нелепица слепила ему глаза, как дальний свет фар бессовестного водителя.