Книга Можно и так сказать, страница 36 – Анна Матвеева

А Руся думала о том, что не перенесёт обратной дороги с Выселок общественным транспортом – и обязательно возьмёт такси «комфорт плюс», а лучше «бизнес».

За две станции до Выселок кто-то громко спросил у Руси:

— Там шапочка не ваша?

Под ногами у них действительно валялась чёрная вязаная шапка. Предположительно женская.

— Не наша, – пожала плечами Руся, но всё равно подняла шапку и положила её с собой рядом на сиденье.

Нуров протянул руку и зачем-то пощупал шапку. Она всё ещё хранила чужое тепло.

Если кто-то думает, что в России есть только одна Москва, то он ошибается – их как минимум три, а может, и больше, и все они сосуществуют (не так мирно, как хотелось бы) в пределах основной.

Первая – Москва богатых людей, жировая прослойка столицы.

Вторая – Москва бедных людей.

И третья – Москва бедных в том виде, какой её воображают себе богатые.

Есть, конечно, ещё и Москва богатых в том виде, какой её воображают себе бедные, но она как раз мало отличается от оригинала. А вот реальная Москва бедных – она намного хуже той, что нафантазировал себе коллективный разум богачей.

Разглядывая двенадцатиэтажку, в жутких чертогах которой предстояло провести ближайшие месяцы, Нуров ощутил вдруг глубокую печаль. У печали был приятный привкус разнообразия – уродливый пейзаж Выселок не имел ничего общего с природой страданий, терзавших Аркадия с начала ноября.

Из машины, которая внезапно тронулась с места, напугав обоих Нуровых, раздался бодрый радиоголос:

— До Нового года осталось десять дней!

Конечно же, Нуров бывал на Выселках и раньше. Не просто на Выселках, а в этом самом доме, в квартире тётки Любови. Когда они с Русей только начали встречаться, места для собственно встреч у них не было. Руся жила с мамой, а Аркадий, о чём он ужасно не любил вспоминать, был родом из крупного сибирского областного центра и поначалу обитал в общежитии института кино, который, кстати, так и не окончил, перевёлся на истфак. Вот добросердечная тётка Любовь и давала им ключи, оправдывая таким образом своё имя. Выселки и тогда ничем не напоминали Ривьеру, но всё-таки в памяти хранился намного более презентабельный ландшафт, отретушированный юношеской влюблённостью и малым бытовым опытом.

Лет через пять после свадьбы Нуров отвоевал себе право не навещать вместе с Русей тётку Любовь, тем более что и сама тётка на этом не настаивала. Она жила как-то очень спокойно и в целом нетипично для московских старух. Не молодилась, не мучила капризами родню, но и не замыкалась в себе – если Аркадий, а чаще Руся, приглашали её вдруг на какую-то книжную презентацию, непременно приезжала и занимала место в одном из первых рядов, так что до Нурова даже долетал время от времени её фирменный запах – кошек и уксуса.

Он хорошо помнил её полноватое, но правильное лицо, коротко стриженные седые волосы, помнил её пристрастие к желе – Руся возила ей желе в баночках вместо конфет и тортиков. Но квартиру и сам дом, где скрывалась эта квартира, забыл давно и напрочь – и вот теперь, стоя у нужного подъезда с Русей, на глазах терявшей терпение, пытался вспомнить хоть что-то – и не мог.

Как будто бы первая Москва решила на время перебраться во вторую – и мучительно пыталась привести увиденное в соответствие с придуманным.