Книга Можно и так сказать, страница 4 – Анна Матвеева

Слова «спектакль», «пьеса», «репертуар» он с тех самых пор тоже не любил.

Ты готова? Я готов! – прокричал в глубь квартиры Аркадий. Софья ему не ответила, в гардеробной гремела музыка.

Нуров – уже в пальто и в безупречно вычищенных ботинках – сел на диванчик в прихожей и принялся разглядывать себя в зеркале, висевшем ровно напротив. Не облысел, не растолстел, седин и морщин ровно столько, сколько нужно к этому возрасту… Вот только подбородок стал каким-то мягким – или кажется?

Аркадий прищурился, слегка выдвинул вперёд челюсть. Руся (до развода, конечно) звала его «красавчиком», Софья утверждала, что у него «надменный профиль». Другие женщины в своё время отмечали выразительную форму рук, одна, помнится, настойчиво восхищалась зубами. Аркадий усмехнулся, мстительно вспомнив гнилую улыбку прозаика Чурбака. С зубами правда повезло.

Да ему и вообще – повезло.

Вот, например, эта премия, которую торжественно вручат сегодня в Главном здании – вся Москва знает, кому она достанется. Интрига лишь в том, какое у Нурова будет место – первое (5 млн), второе (3 млн) или третье (2 млн). Конечно, получить второе будет обидно, а третье – попросту оскорбительно, но это вряд ли случится. Серьёзных конкурентов у Аркадия нет – есть коллеги по цеху, двое из которых – Чурбак и Лисицын – представлены в нынешнем шорт-листе двумя крепкими книжками. Скорее всего, они втроём и поделят между собой премиальный фонд.

В прошлом году Аркадий взял второе место за роман «Глаза Эхнатона», в позапрошлом взлетел на пьедестал с «Плаванием “Батавии”». Кое-кто из журналистов и «критиков» (настоящей литературной критики давно уж нет, поэтому Аркадий брал это слово в кавычки и на письме, и в мыслях) ворчал по поводу однообразия премиальных решений жюри – и даже задавался вопросом: а что, у нас нет других писателей?.. Но, положа руку на сердце или куда там её сейчас кладут, следовало ответить – их действительно не было. Десять-двенадцать, максимум двадцать человек из стабильно выпускающих книги покрывали собой всё пишущее поле современной России. Именно они не покладая рук принимали премии, выступали на книжных фестивалях, раздавали интервью – и как бы ни пытался дерзкий молодняк взорвать это единообразие, пока что у них ничего не получалось. Слабоват был молодняк! Выпускники (в массе своей, конечно, выпускницы) популярных литературных курсов, которые Москва считала десятками, производили в основном унылую и однообразную жвачку; стилем считалось отсутствие стиля; рассказывать истории и вовсе никто не умел. Порой, впрочем, отдельные семинаристки прорывались с мылом на губе в какой-нибудь длинный список, но из короткого их уже, как правило, выносило. Там плотно, как вкопанные, стояли Нуров, Чурбак, Лисицын, Антагоньева, Веселидзе, Великий Компилятор – и время от времени появлялись имена менее активных, но тоже признанных Александрова, Дницкой, Луняшкина, Елены Юрьевой и так далее. Сами знаете.

В последнее время конкурентов ещё поубавилось – по вполне понятным причинам. Кто-то уехал, кто-то не считал правильным сейчас писать о чём-то по определению неважном (сюда же широкой метлой сметались исторические романы), кто-то умолк, не озвучив причины. Нуров, искренне любивший родную страну задолго до того, как это стало мейнстримом, не понимал, почему он должен её покидать – и чем это кому-то поможет. Он удивлялся лицемерию тех своих коллег, которые вполголоса ругали власть и при этом принимали от нее даже не подачки, а усиленное питание в виде заграничных поездок, дач и гонораров, но и в неменьшей степени удивлялся другим, с нетерпением ожидавшим краха своей бывшей (а вот здесь кавычки точно не нужны) родины. Аркадий точно знал про себя, что он никакой не герой и не мученик (да он даже не мог назвать себя настоящим писателем!), и кривился по этому поводу всегда вполне искренне. Хотя сомнений по поводу сегодняшней премии у него не было – в труде своём добротном он был уверен на все… почему нужно обязательно говорить «на все сто»?