Книга Можно и так сказать, страница 63 – Анна Матвеева

Вероника хлопнула дверью, а Нуров стал поспешно метать на стол закуски. Сердце его билось с какой-то подозрительной скоростью, но он решил не обращать на это внимания. Нашёл нужные фильмы, включил настольную лампу, расправил покрывало на диване. Интересно, прилично ли будет сидеть рядом с Вероникой в домашних тапочках? Может, лучше обуться в мокасины? Хотя он их не взял. И вообще это глупо. Они на Выселках, какие мокасины? Как бы в ответ на эту мысль снизу донёсся крик:

— Я те покажу Новый год, скотина!

В дверь снова позвонили, хотя Нуров её не закрывал. Но ему понравилось, что Вероника не врывается к нему запросто, держит дистанцию. Она принесла большую упаковку роллов «Филадельфия лайт», чизкейк, баночку хумуса, багет и японские моти. Типичное меню москвича, подумал Нуров, помогая соседке накрывать на стол – точнее, журнальный столик, с которого были убраны коробка с вязанием и стопка старых газет с полностью разгаданными кроссвордами. (Если присмотреться внимательно, впрочем, одно слово в каждом так и осталось ненайденным.) Переодеваться Вероника не стала, хотя Нурову этого втайне хотелось – не потому что ему не нравились её джинсы с кофтюшком, а потому что было бы приятно осознать, что соседке небезразлично, какой он её видит. Но ей это было, судя по всему, до фонаря.

— Любовь Антоновна хорошо вязала, – с грустью сказала вдруг Вероника, глядя на перекочевавшую на пол коробку со спицами и цветными клубками. – Кошки сидели у её ног и следили за клубками, как будто это колбаса. Иногда она кидала им клубочек, чтобы поиграли.

— Вы часто к ней приходили? – удивился Нуров.

Вероника пожала плечами.

— Она была одинокой. И я… И я с некоторых пор тоже, – с нажимом сказала она. – Ну что? Самураи?

— Хай! – впервые к месту пошутил Аркадий, во всяком случае, Вероника улыбнулась – и не вымученно, как тогда в Эку-парке, а по-настоящему, всей собою.

Смотрели на японском, с титрами. Нуров изо всех сил пытался вжиться в действие, но, как всегда, замечал лишнее: накладки, которые носили актёры для имитации бритого черепа, неточное слово в русском переводе… К тому же Вероника слишком часто ставила фильм на паузу и принималась объяснять то, что он, в общем, и так знал (зря, что ли, учился, пусть и недолго, в институте кино).

— А кто ваш любимый самурай? – спросил Нуров, подъедая последний ролл. Неожиданно он угодил соседке с вопросом, она вспыхнула, тут же помолодев и явив себя истинную.

— Конечно, Кюдзо! У него всегда такое каменное лицо, но потом в нём вдруг оживает что-то ранимое, нежное… И он самый ловкий, самый сильный воин! Как он владеет мечом!

— Только вот одет как бабушка, – пошутил Нуров, снова утративший чувство меры, в чём ему, надо сказать, изрядно помогло шампанское. Вероника закатила глаза:

— Сами вы бабушка!

Они не заметили, как настал Новый год. Выселки бесновались и пели, за окном грохотали фейерверки и выли псы, в чьи-то телефоны падали поздравления – в виде сообщений, открыток, видео, песен и прочей белиберды, а Нуров и Вероника пили чай теперь уже под «Набережную Коммерции».

— Интересно, – сказала Вероника, – ваш любимый фильм – женский, а мой – мужской.

— У настоящего искусства нет пола, – вывернулся Нуров.

— Вот здесь я с вами не согласна!