Книга Дом, где засыпает время, страница 22 – Агафья Вебер

Весь день Татка провела во времянке. Помня напутствие, она достала из корзины сухую сосновую кору, которую ей позволил снять Леший, и ритуальным ножом-атамом измельчила её в мелкую крошку на деревянном алтаре. Смешала с засушенной полынью, четверговой солью и воском старых, намоленных тёткиных свечей. К исходу дня, когда солнце багровым щитом утонуло за верхушками вековых сосен, во времянке все было готово. В небольшой глиняной плошке теплился особый, густой четверговый огонь, источавший плотный сосновый дух и терпкий аромат полыни. Это пламя не обжигало руки ведьмы, но для нечисти оно было смертельным.

— Ну что, защитники, пора, — негромко сказала Татьяна, бережно поднимая плошку.

Бакс, весь день сидевший на пороге как каменное изваяние, коротко утробно рыкнул, а кончики его ушей вспыхнули ярким золотом. Из главного дома вышел Тимоха. Домовой больше не ворчал — он серьезно поклонился Татке в пояс, благословляя на бой, и запер за ними невидимые засовы.

В сумерках заброшенная изба на окраине деревни казалась черным провалом в ткани реальности. Вокруг нее не росла трава, а воздух был настолько липким и холодным, что перехватывало дыхание.

Стоило Татьяне ступить на полугнилое крыльцо, как на неё обрушился морок. В голове зазвучали голоса прежних офисных кураторов, завистливые шепотки коллег, всплыли старые страхи, обиды и удушающая, свинцовая тоска. Лихо защищалось, пытаясь лишить ведьму воли, заставить её сомневаться в собственной силе.

«Держись, хозяйка! Не верь мороку!»— набатом прозвучала в сознании яростная мыслеформа Бакса. Мейн-кун вспрыгнул на перила, его золотая аура вспыхнула мощным щитом, отсекая ментальный удар твари.

Татьяна тряхнула головой, прогоняя наведенное уныние. В её глазах зажглось упрямое, ведовское пламя. Она толкнула перекошенную дверь и шагнула в темноту избы.

В углу, среди гнилой соломы и битого кирпича, пространство зыбко дрогнуло. Из темноты на Татку уставился один-единственный огромный, немигающий глаз, соткавшийся из чистой, голодной злобы. Лихо беззвучно зашипело, потянуло к ней свои длинные, серые плети-руки.

Татьяна не отступила ни на шаг. Она подняла перед собой плошку и с силой дунула на четверговый огонь, выкрикивая древние слова родового заговора:

— Огнем сосновым, словом ведовским, выжигаю тоску, пепелю злой рок! Уходи в землю, гниль болотная, тлен овинный! Нет тебе здесь пищи, нет тебе здесь места! Род Алевтины рубеж держит!

Искры четвергового пламени, замешанные на таежной коре, ярким золотым вихрем взвились под потолок заброшенной избы. Стоило им коснуться серых теней, как Лихо пронзительно, леденяще душу взвизгнуло. Огонь не тронул старые бревна, но саму сущность злого рока он выжигал беспощадно. Огромный глаз вспыхнул багровым пламенем, треснул и с глухим хлопком рассыпался серым пеплом. Ледяная тоска, давившая на деревню, мгновенно растаяла, сменившись чистым, озоновым воздухом. Изба очистилась.

На следующий день у колодца снова собрались женщины, но теперь их лица были светлыми, а в глазах горел прежний живой интерес. Вода в колодце снова стала кристально чистой, а коровы Марьи и Петровых дали полноценное, сладкое молоко.

Татьяна спустилась к ним, неся в руках корзину со старыми лоскутами, яркими лентами и пахучей высушенной травой.