Книга Дом, где засыпает время, страница 42 – Агафья Вебер

Татьяна медленно распахнула глаза. В её карем взгляде больше не было растерянности — в нем зажегся строгий, ведовской огонь Хозяйки, готовой вершить суд. Она повернулась к Степану, и её голос прозвучал хлестко, как удар бича:

— Веди Егора и жену его к подножию Горы, Степан. Пусть идут в чем есть, но с чистым сердцем. Скажи Егору: если хочет сына живым увидеть — придется ему перед тайгой ответ держать и всю свою злобу в снегу похоронить. Мы ждем их на кромке леса.

Спустя час у самого подножия Святой Горы, где заснеженная просека упиралась в глухую стену стовековых елей, собралась притихшая, испуганная деревня. Люди стояли группами, шептались, испуганно поглядывая на вершину. Когда сверху спустилась Татьяна в своем обережном плаще, а рядом с ней бесшумно пошел широкоплечий Ярослав и огромный, по-львиному мощный Бакс, толпа сама собой расступилась.

В самом центре, прямо на утоптанном снегу, стоял Егор. Прежде грозный, долговязый и крикливый мужик, державший в страхе всю округу, сейчас казался надломленным деревом. Руки его крупно дрожали, лицо осунулось и посерело от осознания того, что он натворил. Его жена, Марья, забилась под старую шаль, тихо и непрерывно всхлипывая.

Татьяна остановилась в трех шагах от них. На белом покрове золотая аура Бакса слабо пульсировала, заставляя таежный наст вокруг лап кота мягко подтаивать.

— Ну что, Егор, — негромко, но так веско, что эхо разнеслось по верхушкам деревьев, произнесла Татьяна. — Докричался? Допроклинался? Думал, слова твои злые в пустоту летят? Земля всё слышит. И тайга слышит. Забрали твоего сына лесные духи. Спасли от твоего же черного рта. Они его не тронут, не обидят, но и обратно в дом, где злоба правит, никогда не вернут.

Марья вскрикнула, падая на колени прямо в сугроб:

— Хозяйка! Милая! Спаси Ваську! Наш он, кровиночка... Пропадет ведь!

— Не ко мне взывай, Марья, — строго оборвала её Татьяна, переводя тяжелый взгляд на застывшего Егора. — И не ко мне спиной поворачивайся. Падай в снег, Егор. Ломай свою гордыню неотесанную. Проси прощения у леса, у земли, которую ты сквернословием своим топтал. Вспоминай, как сына первый раз на руки взял, как радовался ему. Ищи внутри себя любовь, Егор. Молись сердцем, а не губами. Если духи не почуют в тебе истинного раскаяния — тропа не откроется. Мы с Ярославом бессильны будем.

Мужик диковато оглянулся на односельчан, словно еще пытался уцепиться за остатки былой спеси, но взгляд серых глаз Ярослава, горевших ровным, предупреждающим волчьим пламенем, окончательно лишил его воли. Егор глухо, надрывно всхлипнул, колени его подогнулись, и он с размаху рухнул лицом прямо в пушистый сугроб.

Он хватал руками холодный первый снег, прижимал его к лицу, и из его груди вырвался такой страшный, застарелый и искренний плач раскаяния, какого деревня от этого сурового человека никогда не слышала. Марья подползла ближе, обнимая мужа за плечи, и их общие слезы начали топить наст под ними. Женщина зашептала слова отчаянной, идущей из самой глубины души материнской молитвы, вкладывая в неё всю ту любовь, которую она так долго боялась проявлять из-за страха перед мужем.

И тайга ответила.

В ту же секунду с заснеженных ветвей вековых елей безветренно посыпалась белая пудра. Глухая, непроходимая стена чащи словно вздохнула. Две старые осины, преграждавшие заброшенный волок, медленно, с тяжелым скрипом раздвинулись в стороны, обнажая чистую, хрустальную тропу, уходящую в глубь леса. Следов человека на ней не было, но она манила к себе ровным, мягким светом.