Книга Эфиоп Ивана Грозного, страница 100 – Эдуард Тен

Почему-то мне врезалась в память эта картинка из ютуба. По правде говоря, я и сам не имел понятия, зачем это делают. Может, рисунок на металле красивее?

— Крутить не меньше трёх раз. Через каждые двести слоёв. Самое главное — не перегрейте заготовку.

— Будем стараться, Санваныч! — заверил меня Агап.

— Работайте. Я к себе, а то дел накопилось.

И вот что, десять самострелов и пять пищалей чтобы в первую очередь сделали остальное между делом.

— Сделаем Саниваныч, пищали доставь. — заверил меня Борис.

Москва. Кремль. Грановитая палата.

В Грановитой палате было душно — натоплено, накурено воском и ладаном, и от этого воздух казался густым, как кисель. Свечи горели ровно, но их свет не разгонял тяжести, осевшей под низкими сводами.

Митрополит Иосаф сидел в кресле с высокой спинкой, поставленном чуть в стороне от стола, — так, чтобы видеть всех, но не быть среди них. Он редко говорил в последнее время. Только смотрел.

Ближняя боярская дума собралась ещё затемно. За длинным столом, покрытым тёмным сукном, сидели: Бельский — по правую руку от пустого великокняжеского места, Глинский — напротив, братья Шуйские — Василий и Иван Васильевичи, оба в одинаковых тёмно-красных шубах, оба с одинаково непроницаемыми лицами. Дальше — Захарьин, Тучков, Воронцов, Барбашев, Курбский. Казначей Головкин сидел в самом конце стола, рядом с дворецким Шигониным, и оба держали перед собой свитки, которых никто не просил разворачивать.

Собрание шло уже второй час.

Боярин Бельский говорил. Он стоял, потому что, стоя, он казался выше, чем был. Голос ровный, глухой, как у человека, который привык говорить неприятные вещи и не ждать, что его за это похвалят.

— Зимой Казань поднялась, — начал он. — Сафа-Гирей вышел из Казани в январе, с ним — ногаи и астраханские. Сначала ударил на Муром. Осадил посад, пожёг слободы, три дня стоял под городом. Потом отошёл — но не назад, а вглубь. Пошёл на Кострому, на Галич, на Вологду, на Тотьму, на Устюг. Никто его не остановил. Ни на одном рубеже. Ни в одной заставе. Потому как не успели собрать полки.

Он сделал паузу.

— Муромские посады сожжены. Волости под Владимиром — разорены. Под Галичем — то же. Под Вологдой — монастырские земли разграблены, скот угнан, люди уведены в полон. Сколько уведено — не знает никто.

Бельский поднял глаза от стола и обвёл собрание медленным взглядом.

— Это не набег. Это разорение. И оно случилось потому, что мы не выставили вовремя войско. Только и делали, что гонялись за ним вслед.

Тишина стала гуще. Свечи потрескивали.

Шуйские не шевельнулись. Василий Васильевич смотрел прямо перед собой, на стену, где висела икона Спаса. Иван Васильевич чуть опустил голову, будто в раздумье. Оба молчали. Оба ждали.

Митрополит Иосаф смотрел на них и думал: вот оно. Не слова, не крик, не обвинение — просто молчание. Молчание, которое говорит громче слов.

Бельский продолжил. Теперь он говорил тише.

— Казна почти пуста. Подати за осень и зиму собраны меньше половины. Муром, Галич, Кострома — эти земли в этом году не дадут ничего. Вологда — треть от прежнего. Казначей Головкин доложит точнее, но суть одна: в казне — недостача. На жалованье служилым, на содержание дворцовых, на посольские расходы — не хватает. Весной, если не собрать с северных земель, — не хватит и на половину.