Книга Эфиоп Ивана Грозного, страница 49 – Эдуард Тен

Тишина. Только дыхание мальчиков и сильная усталость. Жить теперь нужно будет с оглядкой. Не знаю, во сколько оценили мою жизнь Шуйские, но не думаю, что слишком высоко. Обидно, понимаешь, да.

Утро началось для нас в обычном порядке. Братья и Гоня делали утреннюю зарядку — уже привычную и обязательную. Мой комплекс был сложнее.

Краем глаза я заметил, что за нами наблюдают. Пронин, Костромин, Щербатов и мамка. Они стояли поодаль и тихо переговаривались. Щербатов что-то пояснял, мамка добавляла свои выводы.

— Как Искандер появился у нас, батюшка, так всё переменилось, — говорила Евдокия. — Никаких капризов, никаких «не хочу». А про учёбу и говорить не приходится. Гаврила Головин не нарадуется. Ребятки с Искандером науки познают. Гаврила как-то признался мне, что Искандер зело учён — не по возрасту. По-нашему как говорит, а только третий месяц в обучении. Гаврила уверен, что учили его дома знатно. Только Искандер не признаётся, из каких будет. Учили его учёные мужи — не чета ему.

Костромин и Пронин внимательно слушали Евдокию. Ни один не перебил. Ни один не улыбнулся.

— Да и воинскому искусству обучен, — добавил Щербатов. — Признаться, не очень верил тебе, племяш, когда ты байки рассказывал. После вчерашнего — верю. Знатно он Василия осадил. Слава богу, что кистень в дело не пустил. Искандер завсегда его на руке носит. А что с ним вытворяет — любо дорого посмотреть. Я прежде не видал такого.

Он покачал головой. Потом добавил тише:

— А ведь отрок ещё. Совсем мальчишка.

Мамка перекрестилась. Костромин переглянулся с Прониным. И в этом взгляде было что-то — не то тревога, не то надежда. То самое, о чём они говорили вчера. То, что теперь подтверждалось сегодня.

А мы продолжали зарядку. Братья пыхтели, Гоня спотыкался, но не отставал. Я вёл счёт — ровно, негромко. И краем глаза видел, как смотрят на нас. Как запоминают. Как взвешивают.

Пусть смотрят. Пусть запоминают.

Время пока терпит.

Я шёл по двору, когда меня окликнули. Негромко, вкрадчиво — так, чтобы никто не услышал. Обернулся. У крыльца заднего двора стоял Иван Фёдорович. Кивнул. Мол, зайди.

Я знал этот кивок. Так кивают не для того, чтобы поговорить о погоде.

В горнице было двое. Иван Фёдорович — за столом, Фёдор Алексеевич — у печи. Свечи не зажигали, свет падал из окна — серый, зимний. Я остался стоять у двери. Не сел. Не потому, что не пригласили — потому, что не хотел.

— Мы вчера всё видели. Не дрогнул. Не отступил. Шуйского — на колени. При всех. Такое не забывается. Ни друзьями. Ни врагами. — Сказал Костромин.

— Знаю.

— Мы не враги тебе, Искандер. Мы… наблюдаем и приглядываемся к тебе.

Я посмотрел на них. Долго. Без выражения. Потом подошёл к столу. Сел. Но не расслабился. Просто сел.

— Говорите.

— Ты умён. Я это понял, ещё когда ты впервые пришёл ко мне. По-нашему говорил плохо, а смотрел — как будто всё понимал.

— Говорю плохо. Думаю хорошо. — коротко ответил я.

— Мы…– Замялся Пронин — … не из тех, кто громко кричит. Мы из тех, кто ждёт. Копит. Смотрит. Таких, как мы, — немало. Но мы — не партия. Мы — те, кто остался. Кто не хочет, чтобы Шуйские правили.

— И что вы хотите от меня?

— Ничего. Пока — ничего. Мы просто хотим, чтобы ты знал: ты не один. Что есть люди, которые, если что, встанут рядом.