Книга Эфиоп Ивана Грозного, страница 72 – Эдуард Тен

Вопрос моего вооружения встал ребром. Мне нужна сабля, и я должен был увидеть, что предлагает рынок. Для этого необходимо ехать в Москву.

Я поставил в известность Щербатова о своих планах. Василий Михайлович выслушал меня с явной озабоченностью.

— Переживаю я, Искандер, как бы ты не пересекся с Шуйскими, — произнес он, нахмурившись. — Беда может случиться. К тому же города ты не знаешь.

— Я еду с Гаврилой, — ответил я.

Москва встретила Искандера неласково. Февраль стоял лютый. Город показался ему студёным, белым и донельзя суетливым. Мороз пробирал до костей, дышалось с трудом — воздух колол грудь, будто наждак. Улицы, стиснутые частоколами и глухими заборами, петляли меж сугробов, наметённых с человеческий рост. Снег лежал везде: на крышах, на поленницах, на спинах лошадей, на бородах мужиков. По накатанным дорогам скрипели сани, и этот скрип — высокий, режущий — стоял в ушах не умолкая. Пахло дымом, печёным хлебом, лошадиным навозом и морозной свежестью. Гаврила шагал уверенно, то и дело окликая знакомых, а я больше молчал, кутаясь в тулуп, чувствуя, как в груди поднимается глухое разочарование.

Я ждал чего-то иного. В моём представлении Москва — стольный град, сердце русской земли — должна была блистать златом куполов и кипеть человеческой энергией. А на деле — кривые переулки, низкие, подслеповатые избы, утонувшие в снегу по самые окна, вечно чем-то недовольный люд, спешащий по своим мелким делам, кутаясь в шубы. Даже Кремль, видневшийся вдалеке на холме, не поразил воображения: красные стены, казались скорее крепостью, чем дворцом. Величие здесь пряталось за высокими стенами. Я поймал себя на мысли, что больше разочарован чем поражён.

Но Гаврила уже тянул меня дальше — к торговым рядам, туда, где гомонил, торговался и бранился московский посад.

Оружейный ряд я почуял раньше, чем увидел. Запах железа, ворвани, кожи и калёного металла ударил в ноздри, перебивая морозную свежесть. Здесь, среди навесов, укрытых рогожами от снега, и прилавков, расчищенных от наста, разложено было то, ради чего я проделал этот путь. Глаза разбежались.

Чего только не лежало на сукнах и козлах: кольчуги, панцири, шлемы — островерхие, с бармицами и наушами; топоры, бердыши, кистени, булавы. Иней серебрился на металле, и оттого оружие казалось ещё более грозным — будто выкованным не людьми, а самим морозом. Я искал своё — клинковое. И здесь меня ждало разочарование особого рода.

Сабель было немало. Попадались и лёгкие, восточные, привозные — ценою в целое состояние. Но больше — местной работы, тяжёлые, с широким клином, больше похожие на кривой меч, чем на благородное оружие всадника. Я брал их в руки одну за другой, пробовал на вес, оглаживал долы, смотрел заточку — и снова клал на место, качая головой. Руки стыли даже в рукавицах, металл обжигал холодом, но я не спешил.

— Не то, — коротко бросил я Гавриле.

Тот лишь пожимал плечами: мол, что есть, то есть. В феврале много не наторгуешь — покупатель нынче вялый, иные лавки и вовсе закрыты до весны.

Но вот у одного прилавка, в глубине ряда, подальше от крикливых перекупщиков, я замер. На куске тёмной ткани, присыпанной лёгким снежком, лежала сабля. Не новая — видно было по потёртой рукояти и старым ножнам, — но ладная, с лёгким, благородным изгибом, с долом, что уходил к острию тонкой струёй. Я взял её. Рука сама легла на рукоять, будто вспомнив нечто давно забытое. Клинок пошёл вверх легко, будто живой, и застыл, чуть подрагивая. В морозном воздухе сталь пела — тонко, едва слышно, но я этот звук уловил.