Книга Эфиоп Ивана Грозного, страница 73 – Эдуард Тен

— Ас-саляму алейкум ва рахматуллахи ва баракятух, уважаемый, — произнёс я.

— Ва-алейкум ассалям, — отозвался хозяин на арабском. Невысокий, смуглый старик с хитрыми глазами, кутавшийся в овчинный тулуп, он сразу переменился в лице — услышал родную речь. — Клинок добрый. Хозяин прежний погиб в сражении. А сабля — вот она, жива.

Провёл большим пальцем по лезвию — осторожно, сняв рукавицу. Холодное, злое, честное железо. В нём была та правда, которой не хватало самому городу. Я подумал: оружие — единственное, что не лжёт. Человек может притворяться, город — обманывать ожидания, зима — заметать следы, но клинок всегда остаётся тем, чем был рождён. И, быть может, именно поэтому я и приехал сюда — не за железом, а за той ясностью, что даёт хорошая сталь в руке.

— Персидская? — спросил я.

— Нет, изготовлена в Индостане. Дамасская сталь.

Я усмехнулся про себя. Торговец или не знал, или надеялся, что не знаю я. Персидская выделка и вправду походила на дамасскую — тот же узор, та же текучая вязь, — но персы жертвовали гибкостью ради твёрдости. Клинок получался жёстче, злее, а узор выходил бледнее, не такой нарядный, как на дамаске. Этот клинок был именно таков: не играл, не струился, зато в мороз должен был держаться надёжнее любого дамасского. В русском холоде это стоило многого.

— Это не дамаск, — сказал я. — Это перс, и не в лучшем состоянии. И, готов поспорить, не персидской работы вовсе. Просто выделан их способом.

— Но… — торговец растерялся. — Молодой господин хорошо разбирается в оружии. А почему вы решили, что клинок даже не персидский? — спросил он с досадой.

— Нет клейма. Даже самый безвестный мастер ставит своё клеймо. Да и видно, что за саблей не ухаживали. Тот, кто изготовил этот клинок, — не мастер. Хороший подмастерье, который готовился им стать.

Торговец задумался. Сабля досталась ему дёшево — какой-то оборванец, укравший её, продал за бесценок. Она лежала у него больше пяти лет, и никто на неё не засматривался. Этот юноша был первым, кто ею заинтересовался.

— Вижу, сабля вам приглянулась, юноша?

— Приглянулась, уважаемый. Ценой, какую вы за неё попросите. Сколько?

Торговец пожевал губами.

— Десять русских рублей.

Я посмотрел на него как на безумного.

— Должно быть, я похож на полного дурака, раз вы назвали такую цену.

— Что вы, юноша, что вы. Назовите свою.

— Рубль, — закинул я пробный шар.

— Теперь дураком чувствую себя я, — усмехнулся торговец. — Хорошо. Пять.

— Полтора рубля, и это последняя цена. Дальше торговаться нет нужды, да и холодно.

— Юноша, вы делаете мою торговлю бессмысленной. Я продаю саблю себе в убыток. — Он деланно вздохнул.

— Не сомневаюсь, что вы купили её за гроши и она у вас давно лежит мёртвым грузом. Что ж, удачи вам в торговле, уважаемый.

Я положил саблю с равнодушным видом и повернулся, чтобы уйти.

— Постойте, молодой господин, я согласен, — наконец торговец победил жадность.

Я достал из кошеля старые серебряные дирхемы и отдал их торговцу. Он увидев старые монеты обрадовался. По весу в них было чуть больше полутора рублей.

Пристегнув саблю к поясу, впервые за всё утро почувствовал, что Москва — пусть пока чужая, студёная и суетливая — дала мне что-то настоящее.

— Мне кажется ты переплатил, Искандер. — Скептически заметил Гаврила.