Книга Шайтан Иван 10, страница 43 – Эдуард Тен

Я помедлил, оценивая его слова.

— Нет, стрельба — тоже шум. Будет лучше тихо. — Я открыл шкатулку и извлёк маленький стеклянный флакон, внутри которого лежали три темных крупинки. — «Слеза Кали». Одной крупинки хватит на бутылку вина. Ваша задача — влить жертве в рот. Достаточно малой дозы, главное, чтобы попало за губы. Как заставить выпить — вы знаете. Полбутылки нормального вина оставьте на виду рядом. Действует быстро, одна минута.

Я передал флакон Кореневу. Тот взял его без единого лишнего движения, будто принимал обычную записку.

— Акцию провести в течение двух недель после моего отхода, в крайнем случае — трёх. Маршрут возвращения выбираете на своё усмотрение. Семён, — я обратился к Кореневу, — Олеся и Матвея можешь оставить при себе для дальнейшей работы. — Я перевёл взгляд на двух молодых бойцов. — Как вам перспектива послужить Родине на турецкой земле?

Матвей, коренастый и спокойный, чуть улыбнулся.

— А чего, командир? Можно и послужить. Только уж больно здесь жарко.

— Всем всё ясно? — Я обвёл их взглядом в последний раз. В ответ — твёрдые, без колебаний, кивки. Добро. Выполнять.

Петербург. Зимний дворец. Кабинет императора.

Тишина в кабинете была звонкой и хрупкой, как тонкий фарфор. Император был не просто в гневе — он пребывал в леденящей, абсолютной ярости. Каждая мышца в его теле была напряжена до дрожи, но лицо оставалось мраморной маской. Только резкая белизна костяшек пальцев, впившихся в край стола, и тяжёлый, будто отлитый из свинца, взгляд выдавали бурю внутри. Казалось, сам воздух в комнате сгустился и зарядился молчаливой грозой.

Известие о разгроме Российской миссии и гибели людей обрушилось на него сначала ледяным шоком, а затем — взрывом ярости, которую он едва сдерживал титаническим усилием воли. Стоило ему разомкнуть губы — и всё пламя обрушилось бы на головы присутствующих.

Граф Бенкендорф, только что доложивший о чудовищном инциденте, застыл в почтительной, но тревожной позе. Он видел гнев монарха и раньше, но эта немая, сконцентрированная ярость, не находившая выхода, беспокоила его куда больше крика.

Николай Павлович откинулся в кресле. Затянувшаяся пауза была тяжела и буквально ощутима. Взор его, уставившийся в пространство, был обращен не в настоящее, а в прошлое. Память, острая и неумолимая, услужливо нарисовала ему другой образ — растерзанное толпой тело Александра Сергеевича Грибоедова. Та же кровь, та же дипломатическая святыня, поруганная фанатиками.

Тогда, в далеком двадцать девятом, алмаз «Шах» стал искуплением за кровавый инцидент. Но обстоятельства были иные! Сокрушительное поражение Персии, унизительный мир, разорение казны и повышение податей, что взрастило почву для ненависти. Сам он, Николай, тогда не внял отчаянным просьбам Грибоедова о снижении контрибуции… Были и другие причины, десятки причин, что сложились в роковую мозаику.

А сейчас? Сейчас — словно призрак той трагедии, явившийся вновь, но без видимых причин и логики. Чистейшая, наглая провокация.

В звенящей тишине кабинета его приближенные — Бенкендорф, Нессельроде, граф Васильев и цесаревич Александр — стояли не шелохнувшись, словно тени. Они молча переводили взгляды с багровеющего заката за окном на неподвижный профиль императора, ожидая, когда эта страшная внутренняя буря уляжется, сменившись холодным расчётом, и он будет снова способен не просто слышать, но и адекватно воспринимать их слова.