Книга Шайтан Иван 11, страница 103 – Эдуард Тен

В приёмной шефа жандармов адъютант встретил меня понимающим взглядом — такие взгляды обычно означают, что о твоих похождениях уже судачат в коридорах.

— Здравия желаю, Александр Христофорович.

Бенкендорф поднял на меня глаза. В них читалось: «Знаю, голубчик, всё знаю, но послушаю, что скажешь».

— Здравствуйте, Пётр Алексеевич. Решили опередить мой вызов? — Он указал на кресло. — Что ж, жду объяснений.

Я рассказывал подробно, смакуя детали, но без лишних эмоций. О провокации Вяземского, о ставках, о выигрыше. Лицо шефа менялось на глазах: сперва в нём сквозило любопытство, затем — сосредоточенность, под конец — задумчивая тяжесть.

— Александр Христофорович, — закончил я, — они не оставили мне выбора. Провокация грубая, но, согласитесь, действенная. Пришлось играть по их правилам.

Секунды тянулись резиной. Я слышал, как в приёмной покашливает адъютант, как потрескивают свечи в тяжёлых канделябрах, как стучит маятник напольных часов — размеренно, неумолимо.

Шеф жандармов сидел неподвижно, сцепив пальцы в замок. Взгляд его — тяжёлый, пронизывающий — не отпускал меня, буравил, словно пытаясь добраться до самых потаённых мыслей. Лицо оставалось бесстрастным, но я чувствовал, как в тишине созревает буря.

Наконец он разомкнул губы. Голос звучал глухо, с металлическими нотками:

— Но как вы решились? — Он медленно покачал головой. — Ставки… Пётр Алексеевич, ставки были чудовищны. Без малого полмиллиона! — Он подался вперёд, и я увидел в его глазах нечто среднее между гневом и невольным восхищением. — О вас уже весь Петербург языки чешет. Вы могли отказаться. Ну, пострадало бы имя — подумаешь, пересуды, сплетни… Месяц-другой, и забыли бы. — Бенкендорф резко откинулся назад. — Нет. Вы влезли в эту игру с головой. Поставили всё на кон.

Он помолчал, словно подбирая слова, и выдавил с какой-то странной интонацией:

— Вы не авантюрист, Пётр Алексеевич… Вы — чёрт знает что. Вашим действиям и названия-то нет. — Он хмыкнул, но в этом звуке не было веселья. — Впрочем, одно скажу: язык у Вяземского теперь надолго прикушен. И это, пожалуй, единственный плюс во всей этой безумной истории.

— Вяземский и граф Гурьев — лишь исполнители. Вдохновитель наверняка Нессельроде и те, кто рядом с ним стоит. Мне даже немного жаль князя Вяземского. Этот хитрожопый еврей никогда бы не стал рисковать своими деньгами, а два ваньки-дурачка подставились под каток.

Забывшись, я не заметил, что рассуждаю вслух.

— Кто этот хитро… ый еврей и кто эти два дурачка? — не понял Бенкендорф.

Я вздрогнул, поняв, что проговорился.

— Это простонародная фигура речи, Александр Христофорович. Моё детство и отрочество прошло среди уличных мальчишек и в сиротском институте. От того мои манеры и изящная словесность иногда хромают.

Бенкендорф посмотрел на меня, но промолчал.

— Разрешить быть свободным. Да, Александр Христофорович я передал пятьдесят тысяч в фонд Марии Александровны. Благотворительность с моей стороны.

Бенкендорф кивнул и вернулся к бумагам.

Полмиллиона рублей проигрыша — такое не забывается и не прощается. Слух о моей игре взорвал Петербург. В аристократических гостиных, в офицерских собраниях, за карточными столами Английского клуба — всюду только и говорили что о ночной баталии с Вяземским и Гурьевым.