Книга Шайтан Иван 11, страница 104 – Эдуард Тен

Говорили, спорили, перетирали косточки. И чем дальше, тем отчётливее в этом гуле проступала одна мерзкая нота: шулер. Дескать, честным путём такие деньги не выигрывают. Слух этот раздували умело и целенаправленно, словно кто-то дирижировал сплетнями из-за кулис.

Я не сомневался: Вяземский пытался реабилитироваться. Огромный проигрыш жег ему карман и самолюбие куда сильнее, чем он готов был признать. Оправдать своё фиаско можно было лишь одним способом — объявить противника нечестным игроком. И он старался, князь, старался изо всех сил, раскидывая сети клеветы по всему светскому Петербургу.

Вяземский, чувствовалось, действовал не в одиночку. У него нашлись влиятельные помощники — те, кому моя быстрая карьера стояла поперёк горла. И вместе они раздували пламя клеветы с удивительной слаженностью.

Сплетня — оружие медленное, но верное. Сперва я не придавал значения шёпоту за спиной. Я вообще никогда не принадлежал к числу завсегдатаев великосветских гостиных, где только и делают, что перемывают косточки ближним. Пусть себе судачат, думал я. Однако вскоре стало ясно: это не просто пустая болтовня. Это хорошо продуманная атака.

Разговоры перешли в иную плоскость. Теперь уже не моё самолюбие было под ударом, а моё положение. Всё настойчивее звучала мысль: человек с запятнанной репутацией, карточный шулер (пусть и мнимый), не смеет находиться подле государя. И вот это было уже по-настоящему опасно.

Зимний дворец. Кабинет императора.

Бенкендорф стоял перед государем, держа в руках еженедельный доклад. В глубоком кресле у окна расположился цесаревич Александр — отец настойчиво приучал наследника к тонкостям управления империей.

Николай Павлович посмотрел на закончившего доклад Бенкендорфа. Взгляд его был тяжёл.

— Александр Христофорович, — голос императора звучал сдержанно, но в нём угадывалось раздражение, — объяснитесь, насчёт нашего неугомонного князя Иванова-Васильева. Слухи дошли до меня, и слухи, скажу я вам, прескверные. Что там стряслось на самом деле?

— Ваше величество, мне доподлинно известны все обстоятельства дела, — Бенкендорф выдержал паузу, — и я готов доложить их со всей откровенностью.

— Слушаю вас.

Шеф жандармов говорил обстоятельно, не упуская деталей. Император слушал молча, лишь изредка сдвигая брови. Цесаревич поднялся с кресла и приблизился к отцовскому столу, ловя каждое слово.

Бенкендорф умолк. Шеф жандармов выдержал положенную паузу и сделал шаг вперёд — жест, означавший, что сейчас последует не просто доклад, а совет.

— Осмелюсь заметить, ваше величество, — голос его звучал веско, — за картами кроется нечто большее. Против князя ведётся тонкая, продуманная кампания. Его хотят очернить именно в ваших глазах. Убрать, зная ваше отношение к азарту.

Император нахмурился. Пальцы его вновь забарабанили по столу — верный признак раздражения.

— Человек, подверженный сей пагубной страсти, не может вызывать доверия, — отчеканил Николай Павлович, и в голосе его зазвенел металл. — Но… сумма? Ставка действительно была столь велика?

— Четыреста пятьдесят тысяч, ваше величество. Банковскими билетами.

Стоявший до того неподвижно цесаревич Александр не удержался — из груди его вырвался удивлённый выдох:

— Уф-ф…

Император бросил на сына быстрый взгляд, но промолчал. Цесаревич смущённо опустил глаза, понимая, что выказал излишнюю эмоциональность, неподобающую наследнику престола.