Книга Крымский перелом, страница 173 – Эдуард Тен

Два полка тяжелых драгун развернулись в боевой порядок медленно, величаво, словно нехотя. Лошади прядали ушами, фыркали, чуя запах пороха, всадники поправили седла и сжали поводья. Сначала шаг, потом рысь, аллюр, потом галоп, набирающий скорость с каждой секундой. Земля дрожала под копытами тысяч коней, и этот гул, нарастающий, как далекий гром, заставил дрогнуть даже самых стойких пехотинцев. Тяжелая кавалерия — это не просто люди на конях, это стальная лавина, несущая смерть, и остановить ее может только чудо. Или русская артиллерия.

Чудо не пришло. Зато пришел огонь.

На крайнем правом фланге, где в обороне стоял Углицкий полк, усиленный батареей из пяти орудий, и конная батарея донских казаков, мгновенно поняли, что сейчас решится все. Артиллеристы, сбивая пальцы в кровь, заряжали картечь. Казаки, сбившись в кучу у своих пушек, ждали команды. И когда первые ряды драгун вошли в зону поражения, грянул залп. Передние кони рухнули, взметнув копытами вверх, всадники перелетали через головы, ломая шеи, как стройные ряды смешались в кровавую кашу. Но драгуны шли — сквозь дым, сквозь смерть, перескакивая через тела своих же товарищей. Их выучка, их отчаяние, их ярость гнали их вперед.

И они прорвались. Врубились в пехотные ряды Углицкого полка с такой силой, что казалось, сама земля вскрикнула. Замелькали палаши, засвистели пули, закричали люди. А следом за тяжелыми драгунами, не давая опомниться, второй волной хлынула легкая кавалерия — более быстрая, более верткая, как стая волков, идущих по кровавому следу. Они прорезали русскую пехоту, словно нож масло, оставляя за собой искореженные тела. Казалось, еще мгновение, и они вырвутся на оперативный простор, обойдут фланг и ударят в тыл.

Но на выходе их ждали.

С правого фланга, из-за дымовой завесы, вылетела гусарская бригада. Гусары шли в атаку с криками «Ура», — свист сабель, рассекающих воздух, да топот копыт, слившийся в единый гул. А с левого, из-за холмов, словно черная лавина, выкатился дикий полк — горцы, которые не знали пощады, и рядом с ними донские казачьи полки, чьи пики сверкали в дыму, как молнии. Казаки шли внамет, с диким гиканьеми свистом. Горцы кричали «Аллах акбар». Эти крики перекрывали даже грохот канонады.

И тут началось то, что старые кавалеристы называют не иначе как собачьей свалкой.

Всадники смешались в единый клубок. Красные мундиры английских драгун мешались с синими гусарскими доломанами, черными черкески горцев, синими казачьими чекменями. Сабли звенели о палаши, пики вонзились в лошадиные крупы, кони падали, вставали дыбом, кусали друг друга, а люди — люди уже не понимали, где свои, где чужие. Кровь лилась ручьями, мешаясь с потом, с землей, с пороховой гарью. Кто-то стрелял в упор из пистолета, кто-то рубил сплеча, кто-то, потеряв коня, продолжал биться пешим, стоя по колено в куче тел. Крики, ржание, лязг стали, хрипы умирающих — все слилось в один сплошной, чудовищный, нечеловеческий звук. Поле боя превратилось в ад, и ад этот был безжалостен к каждому, кто ступил в него.

И когда через четверть часа свалка начала стихать, когда уцелевшие стали разбредаться в стороны, оставляя поле усеянным телами людей и лошадей, стало ясно: британская кавалерия, гордость ее величества, перестала существовать. Тяжелые драгуны, которые с такой верой шли в атаку, лежали вперемешку с гусарами и казаками, и никто уже не мог сказать, кто победил в этой мясорубке. Но англичане больше не атаковали. Они отступали, бросая раненых, бросая свою славу на утоптанную, залитую кровью землю.